Кольдевин пробормотал:
-- Потрясён? Да, конечно, каждый воспринимает по-своему. Но именно сегодняшнее решение не было для меня особенно неожиданным. В моих глазах это только последняя формальность.
-- О, да вы пессимист?
-- О, нет, вы ошибаетесь. Я не пессимист.
Наступило молчание, во время которого подали пиво, закуску и кофе. Кольдевин воспользовался этим случаем, чтобы бросить взгляд на присутствующих. Глаза его встретились с глазами Агаты, которая мягко смотрела на него, и это так взволновало его, что он вдруг сказал вслух то, о чём думал в эту минуту:
-- А разве для вас сегодняшнее решение явилось неожиданностью?
И, получив полуутвердительный ответ, он должен был продолжать и высказаться яснее:
-- Мне кажется, что оно стоит в прямой связи со всем нашим положением вообще. Люди говорят так: "Ну, вот мы получили свободу, конституция дала нам её, так насладимся же ею немножко!". И они ложатся и отдыхают на лаврах. Сыны Норвегии стали господами и просто жителями Норвегии.
С этим все согласились. Паульсберг кивнул головой: этот феномен, вынырнувший из деревни, пожалуй, не так уже глуп. Но Кольдевин опять замолчал, замолчал упорно. Наконец адвокат опять заставил его заговорить, он спросил:
-- Первый раз, что я встретил вас в "Гранде", вы утверждали, что никогда не следует забывать, никогда не следует прощать. Это ваш принцип? Или же вы понимаете это как-нибудь иначе?