Я тру себѣ глаза и отвѣчаю, что видѣлъ сонъ.
-- А кто сюда приходилъ?-- спрашиваетъ парень.
-- Не знаю. Развѣ здѣсь кто-нибудь былъ?
-- Я видѣлъ, какъ кто-то прошелъ...
XXXI.
Прошло два дня и я сѣлъ наконецъ, писать Фалькенбергу. Я былъ снова спокоенъ и разсудителенъ: "Я оставилъ въ Эвербё свою милу, -- писалъ я:-- быть можетъ, впослѣдствіи она будетъ имѣть нѣкоторое значеніе для лѣсопромышленниковъ, и я при первой возможности приду за ней. Пожалуйста, посмотри, чтобы она не испортилась".
Воръ какъ я былъ деликатенъ. Въ этомъ письмѣ было много достоинства. Конечно, Фалькенбергъ разскажетъ о немъ въ кухнѣ и, быть можетъ, покажетъ его, и всѣ найдутъ, что письмо очень благородно. Но въ письмѣ моемъ была не одна только краткость; я назначилъ опредѣленный срокъ, чтобы придать больше дѣловитости своему посланію:-- въ понедѣльникъ, 11-го декабря, я приду за машиной.
Я подумалъ: этотъ срокъ вѣрный и опредѣленный, -- если машины въ понедѣльникъ тамъ не будетъ, то что-нибудь да придется предпринять.
Я самъ отнесъ письмо на почту и снова наклеилъ на конвертѣ цѣлую полосу марокъ...
Мое сладкое опьяненіе все еще продолжалось: я получилъ самое очаровательное письмо на свѣтѣ, я носилъ его на груди, оно было написано ко мнѣ. Не пишите. Отлично, но я могъ прійти. А подъ конецъ стояла черта.