-- А вы привыкли къ этой работѣ?
-- Да.
-- Это вы поете?
-- Къ сожалѣнію, нѣтъ. Это онъ.
-- Ахъ, такъ это вы поете? Вѣдь мы, кажется, однофамильцы?
-- Да, въ нѣкоторомъ родѣ, -- отвѣтилъ Фалькенбергъ, немного смущаясь. -- Меня зовутъ Ларсъ Фалькенбергъ, какъ стоитъ въ моемъ свидѣтельствѣ.
-- Вы откуда?
-- Изъ Трёнделагена.
Капитанъ ушелъ домой. Онъ былъ вѣжливъ, лакониченъ, опредѣлененъ, безъ улыбки, безъ шутки. У него было доброе, нѣсколько простоватое лицо.
Съ этихъ поръ Фалькенбергъ пѣлъ только въ людской или на воздухѣ; пѣніе въ кухнѣ совершенно прекратилось изъ-за капитана. Фалькенбергъ горевалъ и говорилъ жалкія слова насчетъ того, что вся жизнь отвратительна, чортъ возьми, и что лучше всего было бы повѣситься. Но его отчаяніе продолжалось недолго. Разъ, въ воскресенье, онъ отправился въ тѣ двѣ усадьбы, гдѣ онъ настраивалъ фортепіано и попросилъ тамъ свидѣтельства. Когда онъ возвратился, то онъ показалъ мнѣ бумаги и сказалъ: