Впрочемъ, мнѣ стало жаль дѣвушку: она не изъ такихъ, чтобы изъ одного только недоброжелательства отказывать мнѣ въ ночлегѣ. У нея было открытое, честное лицо, и ея ненависть къ намъ, норвежцамъ, казалась мнѣ очень умѣренной.
-- Вы могли бы меня помѣстить гдѣ угодно, пожалуй хоть здѣсь, на диванѣ,-- сказалъ я.
Но оказывается, что и диванъ уже занятъ.
Мнѣ становится немного жутко.
Не поздоровится мнѣ, если придется еще пройти "Добрую" шведскую милю. "Добрая" миля въ Швеціи безконечна,-- это я уже зналъ по опыту.
-- Но, Боже мой, развѣ вы не видите, что въ дорогѣ мои сапоги развалились! -- воскликнулъ я.-- Не выгоните же вы человѣка въ такой обуви!
-- Но, вѣдь, сапоги не станутъ лучше и завтра,-- замѣтила она, улыбаясь.
Да, она, конечно, совершенно права, и я не зналъ, что мнѣ дѣлать. Въ эту минуту отворилась дверь, и въ комнату вбѣжала другая молодая дѣвушка. Она смѣялась чему-то, что съ ней приключилось, и казалось, была готова разсказать это. Замѣтивъ меня, она нисколько не смутилась, но посмотрѣла на меня пристально и даже кивнула мнѣ головой. Потомъ тихо спросила:
-- Въ чемъ дѣло, Лотта?
Лотта отвѣтила ей что-то, чего я не разслышалъ, но я понялъ, что онѣ шепчутся обо мнѣ. И я сидѣлъ и слушалъ съ такимъ чувствомъ, словно онѣ рѣшали мою судьбу. Вотъ онѣ кинули украдкой взглядъ на мои сапоги, и я слышалъ, какъ онѣ тихонько пересмѣивались.