Теперь у насъ, въ Норвегіи, конечно, вечеръ, думаю я, и солнце погружается въ морскую глубь. Тамъ солнце багрово при закатѣ; да, тамъ, на сѣверѣ, оно иной разъ краснѣе, чѣмъ гдѣ-либо въ другомъ мѣстѣ. Но, полно объ этомъ... Нигдѣ я не видѣлъ, чтобы звѣзды такъ ярко свѣтили, какъ здѣсь на Кавказѣ, а серпъ луны, хотя едва только вышелъ за предѣлы первой четверти, сіялъ, словно въ полнолуніе. Это совершенно ново для меня, такой сильный свѣтъ на полуночномъ небѣ интересуетъ меня и не допускаетъ предаваться тоскѣ по родинѣ. Я сажусь на землю и смотрю вверхъ на небо, а такъ какъ я принадлежу къ тѣмъ изъ людей, которые, въ отличіе отъ многихъ другихъ, еще не привели всѣхъ вопросовъ о Богѣ въ должный порядокъ, то сижу нѣкоторое время, погрузившись въ мысли о Богѣ и Его твореніи. Я попалъ въ новый непостижимый, заколдованный міръ; это древнее мѣсто ссылки чудеснѣйшая изо всѣхъ странъ, когда-либо мною видѣнныхъ. Я все болѣе и болѣе предаюсь своимъ мечтаніямъ и уже не думаю о снѣ. Горы представляются мнѣ чѣмъ-то невѣроятнымъ; точно онѣ пришли откуда-то издалека и остановились какъ разъ подлѣ меня.

Какъ и всѣ люди, привыкшіе къ одиночеству, я имѣю обыкновеніе часто бесѣдовать самъ съ собою; я ухожу въ самого себя, содрогаюсь отъ блаженства и говорю громко. Здѣсь хотѣлъ бы я уснуть: я укладываюсь, топочу ногами и ощущаю наслажденіе во всѣхъ членахъ своего тѣла, потому что все такъ прекрасно кругомъ. Но холодъ даетъ себя знать, скоро начинаетъ у меня зябнуть бокъ, я встаю и иду назадъ къ лошадямъ. Обѣ лошади стоятъ разсѣдланныя и распряженныя; каждая крѣпко привязана къ своей телѣгѣ. У обѣихъ пустые мѣшки изъ-подъ маиса привязаны къ мордѣ. Я развязываю мѣшки, ослабляю также повода, чтобы онѣ могли пощипать немножко зеленой травки. Потомъ я ласкаю ихъ, глажу и удаляюсь.

Лошади перестаютъ щипать траву, поднимаютъ головы и смотрятъ мнѣ вслѣдъ. Когда я собираюсь уйти, приласкавъ ихъ напослѣдокъ, то онѣ хотятъ итти за мной. Я замѣчаю, что онѣ чувствуютъ свое одиночество и охотно бы остались въ обществѣ человѣка.

Разумѣется, я не обращаю на это вниманія, но, когда я иду вдоль луга, у меня вдругъ является соблазнительная мысль проѣхаться верхомъ, и я снова возвращаюсь назадъ. Я выбираю лошадь, которая выглядитъ получше, хотя она тоже тоща и вовсе не элегантна, отвязываю ее и сажусь верхомъ. Затѣмъ я ѣду вверхъ по дорогѣ, наискось въ горы.

* * *

Все тихо вокругъ, слышенъ только стукъ копытъ. Станція давно исчезла у меня изъ глазъ, горы и долины заволакиваются дымкой, но я знаю дорогу назадъ.

Дороги, собственно говоря, нѣтъ, однако я быстро подвигаюсь впередъ; когда лошадь бѣжитъ рысью, то ея острая спина безъ сѣдла очень даетъ себя знать; но она охотно переходить въ галопъ, и тогда дѣло идетъ превосходно на ладъ.

Горы здѣсь не такія обнаженныя, а кругомъ поросли лиственнымъ кустарникомъ и кустиками папоротниковъ. Проѣхавъ немного въ горы, я наталкиваюсь на дорогу, перерѣзающую мой путь. Я останавливаюсь, гляжу впередъ и назадъ, и не рѣшаюсь, по какой мнѣ дорогѣ поѣхать. Когда я такъ стою и раздумываю, то вижу, что съ высоты спускается на дорогу человѣкъ. Лошадь также настораживаетъ уши. Я схожу съ лошади и начинаю побаиваться, поглядывая то на человѣка, то на лошадь; слышу, какъ тикаютъ часы у меня въ карманѣ.

Когда человѣкъ подходить поближе, я киваю ему въ знакъ привѣтствія, что равносильно словамъ: я твой другъ. Онъ ничего не отвѣчаетъ, но подходитъ еще ближе. На немъ сѣрый плащъ и неслыханныхъ размѣровъ мѣховая шапка, какія я раньше видалъ на пастухахъ. Это, вѣроятно, и есть пастухъ, что можетъ подтвердить его потертый плащъ; но вокругъ таліи у него зеленый поясъ, а за нимъ сбоку кинжалъ и пистолетъ. Онъ равнодушно проходитъ мимо меня. Я смотрю ему вслѣдъ и, когда онъ отошелъ шага на два, зову его, предлагая ему папироску. Онъ оборачивается и, изумленный, беретъ папироску; когда онъ зажегъ ее, то произнесъ быстро нѣсколько словъ. Покачиваніемъ головы я указываю ему, что не могу понять. Онъ опять что-то говоритъ; но такъ какъ я не могу съ нимъ объясняться, то онъ и отправляется вскорѣ своей дорогой.

Я чувствую величайшую радость, что встрѣча эта такъ благополучно обошлась, и снова успокаиваюсь. Я глажу лошадь, привязываю ее къ кусту папоротника невдалекѣ отъ дороги и пускаю ее на траву, самъ же сажусь подлѣ. Пастухъ, вѣроятно, и въ мысляхъ не имѣлъ ничего худого, скорѣе наоборотъ! Онъ, пожалуй, и самъ испугался меня. За папироску онъ такъ сердечно поблагодарилъ. Но предположимъ, что этотъ человѣкъ захотѣлъ бы убить меня, одинокаго и беззащитнаго. Да, что же было бы тогда? Я бы бросился на него и руками ухватилъ за горло. А задушивъ его чуть не на смерть, я бы передохнулъ на минутку и далъ бы ему возможность покаяться въ грѣхахъ; затѣмъ бы я уже прикончилъ его.