Становится свѣтлѣе; вскорѣ показывается на горизонтѣ солнце, въ тотъ же мигъ локомотивъ пронзительно свиститъ, мы дѣлаемъ поворотъ, я свѣшиваюсь съ площадки и смотрю, какъ работаютъ блестящія части машины; мнѣ кажется, что я подымаюсь въ высь и лечу, -- такъ все величественно и гордо кругомъ; локомотивъ, шумя и свистя, непобѣдимо проникаетъ въ глубину горъ, словно нѣкое божество
Скоро мы у цѣли. Внизу, направо, видимъ мы море, Черное море.
XIX.
Батумъ -- городъ, имѣющій до сорока тысячъ, или немного болѣе, жителей; видомъ онъ похожъ на Тифлисъ и Баку, -- это смѣсь большихъ, современныхъ каменныхъ построекъ съ маленькими, низенькими каменными домиками, оставшимися еще со времени владычества турокъ. Улицы широки, но немощены, и ѣздишь, и ходишь по песку. Въ гавани снуютъ корабли, маленькія парусныя лодки, дѣлающія переходъ отсюда въ южные города и даже Турцію, и громадные европейскіе пароходы, идущіе въ Александрію и Марсель.
Городъ расположенъ въ болотистой и нездоровой, по плодородной мѣстности, и окруженъ лѣсами, полями кукурузы и виноградниками. Высоко, наверху, горы тамъ и сямъ обнажены и сожжены солнцемъ, тамъ курды пасутъ своихъ овецъ. Развалины крѣпости выглядываютъ изъ темной зелени лѣсовъ. Въ этой-то мѣстности и лежитъ на болотѣ Батумъ.
Лихорадка моя становится здѣсь злѣе прежняго, -- отъ ѣды ли въ гостиницѣ, или отъ воздуха въ городѣ, Богъ вѣсть! Мнѣ было даже трудно сходить въ почтовую контору, чтобы отослать деньги консулу Хагелину. Насъ сопровождаетъ туда слуга изъ гостиницы. Помѣщеніе темно и довольно неопрятно. Въ то время, какъ я подхожу къ окошечку, проводникъ мой шепчетъ мнѣ на ухо: снимите шляпу. Я взглянулъ на него, онъ держалъ курсъ къ окошечку съ непокрытой головой; татаринъ въ Тифлисѣ былъ, пожалуй, болѣе правъ, чѣмъ я.
Я отдаю свое письмо и получаю маленькую квитанцію. Но я не разумѣю въ этой квитанціи ни единаго слова. Я все еще берегу ее, потому что и донынѣ не знаю, получилъ ли консулъ Хагелинъ свои деньги.
Отсюда слуга идетъ со мною къ часовщику. Это армянинъ, какъ и мой проводникъ. Часовщикъ испускаетъ легкій крикъ, когда видитъ, что я разобралъ свои часы, и начинаетъ выражать сомнѣніе, можно ли будетъ вновь собрать ихъ. Я объявляю ему, что самъ часовщикъ, а потому не нужно говорить вздора. Я дамъ ему рубль, говорю я рѣшительно, чтобы вычистить песчинку, попавшую между часовыхъ колесиковъ. Но часовщикъ улыбается, трясетъ головой и говоритъ, что и за пятъ рублей не берется починить часы.
Тогда я энергично отбираю часы назадъ и иду со своимъ проводникомъ къ другому часовщику.
Это старикъ русскій, сидящій у двери въ своемъ магазинѣ и грѣющійся на солнышкѣ. Мой проводникъ беретъ на себя переговоры и выдумываетъ, что я самый искусный часовщикъ-чужеземецъ, который желалъ бы только позаимствоваться у него инструментами, чтобы собрать вновь свои часы. Русскій выслушалъ все это, разиня ротъ и удивленно поглядывая на меня. Какъ же можно ему давать свои инструменты взаймы? Что же ему дѣлать самому, если кто-нибудь принесетъ въ починку часы? Нѣтъ, это дѣло не подходящее. Но войдите же въ магазинъ, дайте мнѣ взглянуть на часы. Не повреждена ли пружина?