У двери гостиницы появлялся время отъ времени персидскій дервишъ, нѣчто въ родѣ монаха, студентъ богословія. Онъ обвернулся въ пестрый, вытертый коверъ и ходилъ босой, съ обнаженной головой, съ длинными волосами и бородой. Время отъ времени онъ слѣдилъ пристальнымъ взоромъ за проходившими мимо чужеземцами и начиналъ говорить. Мнѣ разсказали въ гостиницѣ, что онъ безумный. Аллахъ коснулся его, а потому онъ трижды священъ! Если бы только его безуміе не было притворствомъ. Ему, кажется, доставляло удовольствіе показываться людямъ, выступать въ роли удивительнаго святого человѣка, возбуждать вниманіе и получать милостыню. У фотографа можно было даже достать его портретъ, настолько онъ былъ замѣчательный человѣкъ. Онъ, казалось, привыкъ къ почтенію, которое ему оказывали со всѣхъ сторонъ, и чувствовалъ себя при этомъ отлично. То былъ весьма красивый мужчина, съ необыкновенно свѣтлой кожей, пепельно-бѣлокурыми волосами и горящими глазами. Даже прислуга въ гостиницѣ, состоящая изъ татаръ, бросала всякое дѣло, когда онъ приходилъ, чтобы только взглянуть на него и выказать передъ нимъ свое благоговѣніе.
Что бы такое могъ онъ говорить?
Заставь же его какъ-нибудь заговорить, сказалъ я, и передай мнѣ потомъ его слова.
Швейцаръ спросилъ, не можетъ ли онъ чѣмъ нибудь служить ему?
Дервишъ отвѣчалъ:
Всѣ вы ходите съ поникшей головой, я хожу съ головой, поднятой кверху. Я вижу все, все сокровенное.
Какъ же давно началъ ты видѣть то, что сокрыто ото всѣхъ?
Давно уже.
Какъ же это случилось?
Я увидѣлъ иной міръ, вотъ какъ это случилось. Я вижу Единственнаго.