Плавающіе дервиши плаваютъ по землѣ до тѣхъ поръ, пока не впадаютъ въ экстазъ и судороги. Въ этомъ состояніи они приближаются къ Аллаху. Сегодня мы будемъ слушать воющихъ дервишей. Мы подъѣзжаемъ къ монастырю и платимъ извѣстную сумму, чтобъ насъ пропустили. Дверь отворяется, и мы входимъ въ большой залъ, гдѣ садимся на скамейку передъ самой рѣшеткой. Рѣшетка идетъ вокругъ всего помѣщенія. Снаружи сидимъ мы и другіе любопытные, внутри должны появиться дервиши. Стѣны украшены декоративной живописью, изрѣченіями изъ корана; полъ покрытъ черными, бѣлыми, желтыми, сѣрыми, коричневыми, красными и синими воловьими и овечьими шкурами. Намъ какъ-то странно, что здѣсь нѣтъ зеленыхъ шкуръ, не забывчивость ли это. О нѣтъ, зеленый цвѣтъ -- это цвѣтъ пророка, это священный цвѣтъ, на него нельзя наступать. Въ глубинѣ выходитъ изъ двери священникъ. Это человѣкъ лѣтъ сорока съ необыкновенно красивымъ лицомъ. На немъ черное одѣяніе и черная шапка съ бѣлой пуговицей. Онъ читаетъ отрывокъ изъ корана. И вотъ начинается церемонія, самая скучная и однообразная, которую я когда-либо видѣлъ и слышалъ. Это продолжается болѣе двухъ часовъ, и, когда, наконецъ, все кончилось, мы совершенно онѣмѣли отъ долгаго сидѣнія, отъ слушанія этого воя и попытки найти хотя бы малѣйшій смыслъ во всемъ этомъ. Богослуженіе проходитъ въ слѣдующемъ порядкѣ: послѣ того, какъ священникъ кончаетъ читать, всѣ тридцать сахарныхъ головъ падаютъ на колѣни и начинаютъ что-то бормотать; то не былъ еще вой, ничуть, это былъ лишь пустякъ, только вступленіе, но и вступленіе было довольно продолжительное. Когда бормотаніе подходитъ къ концу, сахарныя головы поднимаются. Священникъ произноситъ молитву. Его рѣчь благозвучна, она скользить по буквѣ "л" и богата гласными: la illaha il Allah, нѣтъ другого Бога, кромѣ Аллаха. Во время молитвы разстилаютъ еще нѣсколько овечьихъ шкуръ. Никогда въ жизни не видалъ я помѣщенія съ такимъ количествомъ овечьихъ шкуръ. Молитва кончена. Одинъ изъ запѣвалъ становится на колѣни и воетъ; сахарныя головы отвѣчаютъ, стоя: это поперемѣнное пѣніе. Но это опять-таки не можетъ еще назваться воемъ. Намъ приходилось слышать нѣчто и похуже этого. Хорошимъ крикунамъ пока еще мало было работы; они отаѣчаютъ только изрѣдка, но для запѣвалы дѣло начинаетъ становиться серьезнымъ, онъ вынимаетъ платокъ и вытираетъ потъ. Пѣніе продолжается цѣлую вѣчность. Странно, всѣ эти люди вмѣнили себѣ въ обязанность, чтобы все это длилось какъ можно дольше! Странно? Нѣтъ! Совершенно естственно. Они должны были довести себя до состоянія экстаза. Поперемѣнное пѣніе продолжается. Запѣвала больше не выдерживаетъ, это начинаетъ дѣйствовать на его здоровье. Онъ снимаетъ верхнее одѣяніе. И снова принимается пѣть. Больше онъ уже не можетъ. Силы ему измѣняютъ. Сахарныя головы предвидятъ опасность, онѣ все чаще и чаще вмѣшиваются въ его пѣнье. Онѣ помогаютъ ему, онѣ поютъ больше, чѣмъ имъ полагается, чтобъ только избавить его отъ неудачи; но уже слишкомъ поздно! Онъ пищитъ, пищитъ все слабѣе и, наконецъ, совсѣмъ замолкаетъ! Тогда на смѣну ему приходитъ сѣдовласый старемъ. Онъ сухощавъ и жилистъ, блѣденъ и медлителенъ въ движеніяхъ. Онъ отстраняетъ перваго запѣвалу, самъ бросается на полъ и начинаетъ свое пѣнье. Онъ не рискуетъ брать слишкомъ высокія или слишкомъ низкія ноты, но у него было нѣсколько такихъ нотъ, съ которыми никто не могъ бы состязаться. Казалось, что здѣсь сидѣлъ камень и пѣлъ! Но старикъ, наконецъ, также выбился изъ силъ. Дервиши не щадятъ себя и хотятъ перебить у старика его двѣ ноты. Но онъ не поддается, защищается и хочетъ заставить себя слушать. Мы видимъ, какъ онъ царапаетъ себѣ лицо и руки, чтобъ разгорячитъ себя. Но онъ побѣжденъ превосходствомъ. Когда онъ уже при послѣднемъ издыханіи, съ воющихъ дервишей снимаютъ сахарныя головы и теперь они на все готовы! Первый запѣвала опять оживаетъ, растерянно оглядывается и, сообразивъ въ чемъ дѣло, хочетъ опять приняться за пѣнье. У него хватаетъ силы отбросить "камень" въ сторону и занять свое прежнее мѣсто. Послѣ этого онъ опять начинаетъ пѣть. Но дервиши ни въ коемъ случаѣ не отказываются отъ права, которое имъ принадлежитъ. Наоборотъ, они поютъ все громче и громче и съ нѣкоторыми изъ нихъ начинаются уже судороги. Надо сознаться, что теперь вой въ полномъ разгарѣ! Дервиши вспотѣли отъ напряженія, они снимаютъ одежды. До этихъ поръ пѣніе было громкое, полусумасшедшее съ болѣе или менѣе связнымъ содержаніемъ. Но содержаніе становится все бѣднѣе и бѣднѣе. Время отъ времени доносится слово, возгласъ, пронзительные голоса переходятъ постепенно въ вой и судороги дѣлаются все сильнѣе и сильнѣе. Что дѣлаетъ въ это время священникъ? Онъ руководитъ безуміемъ. Съ нимъ дѣлаются судороги, онъ начинаетъ топать ногами объ полъ и кидается въ тактъ взадъ и впередъ и изъ стороны въ сторону. Но онъ щадитъ себя, онъ указываетъ только, что должны исполнять другіе, строго наблюдая за каждымъ въ отдѣльности и тутъ же дѣлая провинившемуся свои замѣчанія. Послѣднему становится стыдно передъ Аллахомъ и онъ начинаетъ кричать сильнѣе. Тутъ шумъ становится совершенно невозможнымъ. Дервиши кричатъ другъ другу, какъ будто криками хотятъ дать другъ другу силу выдержатъ до конца и остаться равнодушными ко всѣмъ несчастьямъ. Конвульсіи верхней части туловища становятся дикими и быстрыми; это уже не единичныя случайныя вздрагиванія, а одно безпрерывное киданіе во всѣ стороны. Среди воющихъ уже слышны хрипѣнія. Полъ сплошь покрытъ одеждами. Вдругъ входитъ очень высокій, смуглый офицеръ въ формѣ. У него чинъ полковника. Онъ присоединяется къ воющимъ. Онъ полонъ усердія -- онъ опоздалъ и хочетъ нагнать пропущенное. Тебѣ это не удастся, думаетъ мы. Ты слишкомъ длиненъ и недостаточно гибокъ! Но онъ отлично справился со своей задачей! Этотъ новый членъ дѣйствительно сила! Мы скоро убѣдились, что это спеціалистъ, мастеръ своего дѣла; съ его приходомъ богослуженіе достигло невѣроятнаго подъема. Не успѣлъ онъ качнуться нѣсколько разъ и раза два взвыть, какъ уже отбросилъ свой мундиръ, чтобы серьезнѣе приняться за дѣло. И, когда онъ началъ снова, то для каждаго любителя настоящаго воя должно было быть истиннымъ наслажденіемъ его слушать! Онъ подстрекалъ дервишей къ невѣроятнымъ подвигамъ, они дико кричали, они стонали, а офицеръ былъ на высотѣ своего призванія. Онъ раскачивался еще сильнѣе, чѣмъ остальные и легко откидывалъ отъ себя своихъ сосѣдей. Онъ побилъ рекордъ своимъ воемъ, все вниманіе было обращено на него. Вой, качаніе изъ стороны въ сторону, извиваніе въ судорогахъ продолжаются. Воющіе снимаютъ одно одѣяніе за другимъ и, наконецъ, сидятъ на полу въ однихъ рубашкахъ и панталонахъ. Три четверти часа длится этотъ адскій шумъ. Наконецъ онъ прекращается. Воющіе храпятъ, какъ скаковыя лошади. Самыхъ слабыхъ уводятъ въ заднее помѣщеніе. Не знаю, былъ ли я когда-либо болѣе счастливъ, чѣмъ теперь, когда я, наконецъ, ничего больше не слышалъ. Но радость моя была кратковременна, богослуженіе еще ничуть не окончено! Опять начинается бормотаніе; сѣдовласый старикъ, камень, какъ мы его мысленно прозвали, набрался силъ, сѣлъ и опять воетъ. Воющіе ему отвѣчаютъ, снова началось поперемѣнное пѣніе. Ослабѣвшіе передъ этимъ воющіе дервиши снова возвращаются изъ заднихъ помѣщеній. Они слышатъ, что братья ихъ въ состояніи выть еще и хотятъ сдѣлать то же самое. Они двигаются безъ посторонней помощи и могутъ опять стоять. Во время поперемѣннаго пѣнія дверь отворяется, затворяется, вносятъ больныхъ и кладутъ ихъ въ рядъ къ ногамъ священника. Четверыхъ дѣтей кладутъ на полъ лицомъ книзу. Они такъ малы и слабы, что жалобно пищатъ; троихъ изъ нихъ опять уносятъ, они слишкомъ малы и, вѣроятно, не вынесли бы подобнаго лѣченія, но четвертый ребенокъ, маленькая дѣвочка, остается лежать. Священникъ снимаетъ свой верхній плащъ, чтобы быть свободнѣе и остается во второмъ плащѣ. Онъ шагаетъ черезъ ребенка и становится на его спинку, стоить нѣсколько секундъ и спускается съ другой стороны. Ребенокъ плачетъ. Священникъ идетъ обратно тѣмъ же путемъ, медленно, не спѣша; ребенокъ плачетъ все громче и громче. Наконецъ, его выносятъ. Вносятъ на носилкахъ троихъ взрослыхъ мужчинъ; ихъ кладутъ тоже ничкомъ; священникъ шагаетъ черезъ нихъ; ихъ кладутъ опять на носилки и выносятъ. Приводятъ еще четверыхъ; они немного сильнѣе первыхъ и могутъ двигаться сами, одинъ изъ нихъ офицеръ съ двумя орденами; полковникъ, стоящій среди воющихъ дервишей, кланяется ему. Священникъ нѣсколько минутъ стоитъ на спинахъ больныхъ и опять слѣзаетъ. Во время этого своеобразнаго лѣченія, камень сидитъ и поетъ, дервиши ему отвѣчаютъ. Когда выносять послѣдняго больного, пѣніе замолкаетъ. Слышны отдѣльные стоны, иногда доносится тихій вой, какъ-будто пѣвцамъ трудно замолчать совсѣмъ. Священникъ снимаетъ свой черный плащъ, сахарныя головы возвращаются ихъ собственникамъ; всѣ надѣваютъ снова свои одежды. Богослуженіе окончено. Мы выходимъ на свѣжій воздухъ. Онъ намъ необходимъ. Вспотѣвшіе дервиши и многочисленные зрители довели воздухъ до такого состоянія, что мы все болѣе и болѣе изнемогали. Подъ конецъ мы дышали, уткнувши носъ въ платокъ; иного выхода не было. Для дервишей открытая дверь была также облегченіемъ, хотя они не высказывали при этомъ никакого удовольствія. Они надѣваютъ одежды на рубашки, промокшія насквозь, и удаляются черезъ дверь во внутренніе покои. Такимъ образомъ самобичеваніе на этотъ разъ окончено; оно предстоитъ опять въ слѣдующій четвергъ. И это продолжается изъ года въ годъ въ продолженіе всей жизни. Нѣтъ возврата изъ ордена воющихъ дервишей...
Мы еще разъ посѣтили эту церковь и вновь присутствовали при этой церемоніи съ начала до конца. Было что-то чуждое и непонятное для насъ во всемъ томъ, что творилось внутри этой рѣшетки! Богу поклоняются на землѣ на различные лады! Эти люди нашли какой-то страшный, своеобразный способъ самобичеванія посредствомъ воя. Звуки, которые они издаютъ, сами по себѣ могутъ вызвать чувство отвращенія, но къ этому надо еще прибавить гримасу, искривляющую лицо. Вой не крикъ -- никто не можетъ выть, не дѣлая гримасъ. И по мѣрѣ того, какъ вой дѣлается безумнѣе, лицо принимаетъ образъ рыбъ, животныхъ и химеръ! Воющіе дервиши, должно быть, теряютъ стыдъ. Всѣмъ извѣстная секта "самобичующихся" стегала себя бичами. Это было проявленіемъ силы и воли. И при этомъ она не была лишена всеобщаго сочувствія, наоборогъ, она вызывала слезы у женщинъ и дѣтей.
Симеонъ столпникъ заслужилъ на своемъ столпѣ уваженіе всего свѣта. Самобичеваніе воющихъ дервишей -- тоже актъ воли, но воли, доведенной до крайности. Ихъ орденъ требуетъ еще въ придачу безстыдства -- они обязаны казаться смѣшными. Здѣсь играетъ роль утонченное воображеніе Востока. Въ то время, какъ дервиши выли, ихъ братья и сестры сидѣли и смотрѣли на нихъ; турки сидѣли среди зрителей и улыбались. Но дервиши боролись здѣсь съ самоуниженіемъ и ничего не знали, кромѣ этой борьбы! Они испускали образцовый, единственный въ своемъ родѣ вой; они выли диссонансомъ и это усиливало впечатлѣніе. У нихъ при этомъ дѣлались кошачьи морды. Бога почитаютъ на землѣ различнымъ образомъ. Всѣ молятся Богу по своему и всѣ молятся единственному, истинному Богу! Но турокъ молится Аллаху. La illaha il Allah!
Посѣщеніе мечети Султаномъ.
Сегодня пятница. День, когда Султанъ отправляется въ мечеть. Теперь намъ нужно, во что бы то ни стало, получить доступъ на празднество. Не въ мечетъ, которую Его Величество посѣщаетъ одинъ со своей свитой, но на представленіе восточнаго парада. Цѣлыхъ два дня мы хлопотали о томъ, чтобы получить пропускъ. Наконецъ, мы достали изъ посольства письмо, которое должно намъ помочь въ этомъ дѣлѣ. Письмо адресовано: "Son Excellence, Monsieur l'Aide de Camp du Service pour la Cérémonie du Sélamlik etc. etc. etc. Palais Imperial de Judiz." Удивительно, до чего гибокъ французскій языкъ! Какъ звучалъ бы этотъ адресъ на норвежскомъ языкѣ? Господину Далай Лама, Ласса, Тибетъ. Голые факты.
Какъ поступаетъ крестьянинъ въ Норвегіи, когда получаетъ письмо? Хватаетъ ли у него ума въ одну секунду разорвать конвертъ и бросить его на полъ? Нѣтъ, онъ, конечно, захочетъ узнать, отъ кого письмо -- передъ тѣмъ, какъ принять его! И почтальонъ къ тому же долженъ иногда объяснитъ содержаніе письма передъ т?мъ, какъ передать его адресату.
Мы ѣдемъ въ обыкновенномъ наемномъ экипажѣ, но на козлахъ у насъ сидитъ лакей, нашъ грекъ, который долженъ исполнить показную роль: открывать дверцы экипажа, итти впереди, указывая намъ дорогу, носить наши пальто шелковой подкладкой наружу. Люди, которые встрѣчаются намъ по дорогѣ, не обращаютъ на насъ никакого вниманія, они и не подозрѣваютъ, что у насъ въ карманѣ письмо къ Его Превосходительству господину церемоніймейстеру или его помощнику. Ого! какъ глупо со стороны людей, что они не обращаютъ на насъ вниманія! Мы могли бы взять у нихъ прошенія, могли бы ходатайствовать за нихъ въ Высочайшемъ присутствіи. Они смотрятъ съ такимъ интересомъ на экипажъ, который ѣдетъ вслѣдъ за нами, въ немъ сидятъ нѣмцы. Эти нѣмцы, вѣроятно, тоже хотятъ пробраться къ мечети, думаемъ мы, но въ домъ имъ не попасть, объ этомъ нечего и думать! Чѣмъ дальше мы ѣдемъ, тѣмъ толпа, черезъ которую мы должны протискаться, становится гуще. Военные, конные и пѣшіе, музыканты и просто любопытные, всѣ стремятся къ той же цѣли. Мы изъявляемъ нашему греку желаніе свернуть въ переулокъ, по которому могли бы двигаться скорѣе. Кучеръ исполняетъ приказаніе. Но это не помогаетъ: народу здѣсь не меньше, чѣмъ на главной улицѣ. Вся Галата и Пера кишатъ людьми, и всѣ спѣшатъ къ одному и тому же мѣсту, къ мечеть Гамида. Нашъ безконечный путь оживляется военной музыкой. То изъ одной улицы, то изъ другой доносятся звуки рога. Насъ поражаетъ, что офицеры, ѣдущіе верхомъ, при звукахъ музыки подвигаются скорѣе; насторожившихся, охотничьихъ лошадей охватываетъ радость и онѣ гарцуютъ съ раздутыми ноздрями при звукахъ барабана.
"Здѣсь лѣтняя резиденція султана", говоритъ проводникъ, когда мы проѣзжаемъ мимо позолоченныхъ воротъ. Мы подъѣзжаемъ къ громадной стѣнѣ и проводникъ говорить: "Это гаремъ султана". Стѣны вышиною въ 200 футовъ. Надъ ними виднѣются башни нѣсколькихъ дворцовъ. Гаремъ очень великъ. Турецкій султанъ, по древнему обычаю, "имѣетъ право на триста женъ". И мы-то на Западѣ воображаемъ, что у него ихъ дѣйствительно столько! Что онъ такой сластолюбецъ! Во-первыхъ, надо принять во вниманіе, что турецкій султанъ не имѣетъ права вступать въ бракъ. Этотъ законъ возникъ у татаръ, которые были родоначальниками племени. Могущество султана не могло быть ограничено, онъ обладалъ не чѣмъ-нибудь однимъ въ отдѣльности, но всѣмъ и всѣми. Его предки также не были женаты; самъ султанъ сынъ рабыни. Во вторыхъ у него есть супруга: мать будущаго султана. Эта рабыня узаконена и пользуется безконечнымъ почетомъ и правами, которыхъ не можетъ отнять у нея никакое турецкое могущество. Представьте себѣ, что эта женщина, обладающая огромною властью, должна выносить двѣсти девяносто девять соперницъ! Одинъ изъ изслѣдователей Востока говорить: у насъ плохо знаютъ человѣческую натуру и восточныхъ женщинъ! Это ужъ другое дѣло, что на Востокѣ практикуется система любимыхъ женъ и именно здѣсь болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, такъ какъ это разрѣшается самимъ пророкомъ. И такъ какъ такая любимая жена не особенно охотно терпитъ вокругъ себя соперницъ, то нужно предположить, что число послѣднихъ ограничено. Вамбери, изучившій Востокъ вдоль и поперекъ, даетъ намъ возможность сравнить эти отношенія съ отношеніями западныхъ государствъ.
Въ-третьихъ, нужно замѣтить, что гаремъ ни въ коемъ случаѣ не состоитъ исключительно изъ женъ султана, а въ немъ помѣщаются всѣ дамы, принадлежащія къ царскому двору съ ихъ рабынями и служанками рабынь. Это, главнымъ образомъ, гаремъ умершаго султана, который долженъ содержаться его наслѣдникомъ. Затѣмъ тамъ помѣщаются матъ султана, его сестры, тетки, племянницы съ рабынями и служанками рабынь, число которыхъ доходить до сотни. Гаремъ Абдулъ Меджида въ свое время былъ баснословенъ по численности: онъ состоялъ изъ двухъ, а многіе говорятъ изъ четырехъ тысячъ женъ; ихъ содержаніе поглощало ежегодно громадныя суммы. Какъ же ему не быть громадныхъ размѣровъ и не поглащатъ невѣроятныя суммы"? У одной только казначейши его матери было пятьдесятъ невольницъ и у каждой невольницы было по одной или по двѣ служанки. Большое количество слугъ служитъ доказательствомъ высокаго положенія. Жены султана сами заботятся о пріобрѣтеніи себѣ рабынь. Намъ разсказываютъ, что султаны посылаютъ своихъ агентовъ на рынокъ въ Константинополь для покупки красавицъ въ гаремъ. Басня, достойная европейской фантазіи: при всей своей бѣдности она въ этой области достигаетъ невѣроятныхъ размѣровъ. Вамбери говоритъ: "дамы всегда старались, чтобы ихъ рабыни были красивы и многочисленны. Для нихъ это своего рода роскошь. равносильная драгоцѣнностямъ и нарядамъ." Вышеупомянутыя пятьдесятъ рабынь казначейши были извѣстны своей красотой. Рабыни пріобрѣтаются въ дѣтскомъ возрастѣ -- безчеловѣчно покупаются за деньги, воспитываются въ гаремѣ, выростаютъ, занимаютъ у своихъ повелительницъ все высшія должности и въ концѣ концовъ получаютъ сами маленькую рабыню для услугъ. Но всѣ онѣ принадлежать своей госпожѣ и она можетъ, если захочетъ, продать ихъ въ любое время. Конечно, султанъ, какъ хозяинъ дворца, долженъ бы въ одинъ прекрасный день отмѣнить торговлю невольницами. Но султанъ самъ сынъ Востока и чувствуетъ себя, вѣроятно, очень недурно, окруженный красивыми служанками. Кромѣ того, можетъ быть, совсѣмъ не такъ легко произнести эту реформу, такъ какъ она разрушила бы тысячелѣтнее соціальное устройство и задѣла бы религію. Но какое вліяніе имѣетъ на народныя массы система фаворитокъ, которая открыто проводится при дворѣ? Турція должна была бы быть разорена въ конецъ. Вамбери говоритъ: "Въ магометанскихъ странахъ, которыя я знаю, на тысячу домохозяевъ врядъ ли приходится одинъ, который пользуется законнымъ правомъ многоженства. У турокъ, персіянъ, афганцевъ и татаръ многоженство въ общемъ неслыханно, немыслимо." Это не малый признакъ культурности: они имѣютъ разрѣшеніе, пророкъ не запретилъ имъ этой глупости, наоборотъ, даже самъ служилъ имъ примѣромъ, но настоящій турокъ отказывается отъ этого удовольствія. Вѣрно, конечно, что нѣсколько женъ требуетъ большаго расхода; бѣдному феллаху уже поэтому недоступна подобная роскошь. Но всѣ эти высокопоставленные господа, которые могли бы себѣ это позволить? А все среднее сословіе? Всѣ тѣ мѣщане, которые зарабатываютъ больше, чѣмъ требуется для насущнаго хлѣба? Сколько такихъ, которые, добывая себѣ ломоть хлѣба, виноградъ, фиговую воду, могли бы имѣть двухъ женъ? И многіе могли бы быть настолько глупыми, чтобъ подумать: вѣдь три жены стоять немного дороже -- я возьму себѣ трехъ! Третья могла бы получать немного меньше, служить какъ бы отблескомъ двухъ другихъ и быть самой худой изъ нихъ. Но одну жену имѣетъ бѣдный феллахъ и одну -- высокопоставленный эффенди. Повелитель является почти единственнымъ исключеніемъ, совсѣмъ, какъ въ Европѣ! Мнѣ приходитъ на умъ, что дѣлалось бы въ среднихъ классахъ Европы, еслибъ религія разрѣшала многоженство и законъ не преслѣдовалъ его? Какой невѣроятный развратъ господствовалъ бы тогда въ домахъ и на улицахъ! Послѣ каждаго краха въ Христіаніи оказывался бы вдругъ цѣлый гаремъ, значащійся активомъ въ конкурентой массѣ.
Мы подъѣзжаемъ съ мечети Гамида и выходимъ изъ экипажа. Греку мы велимъ расплатиться съ кучеромъ; это обязанность нашего слуги считать грязную мелкую монету! Экипажъ съ нѣмцами слѣдуетъ за нами по пятамъ и также останавливается у портала. Куда они лѣзутъ? думаю я и даю взглядомъ понять нѣмцамъ, что ихъ попытка безнадежна. Сюда не допускается первый встрѣчный! "Вотъ этой дорогой'." говорить грекъ и ведетъ насъ черезъ большую площадь. За мечетью находится холмъ, посыпанный гравіемъ, на вершинѣ холма Ильдизъ-Кіоскъ, звѣздная палата; между деревьями и высокими растеніями виднѣется флигель дворца. На холмѣ собраласъ масса военныхъ, но они еще не выстроились; офицеры разгуливаютъ, курятъ, болтаютъ между собою. Мы протискиваемся между ходящими взадъ и впередъ рослыми офицерами, проходимъ мимо стражи и входимъ въ домъ налѣво отъ звѣздной палаты. Грекъ великолѣпно проводить насъ; онъ указываетъ на одинъ столъ и говоритъ: