— Куда? — вскричал в негодовании столяр. — Ты думаешь, я выброшу его за дверь? Нет, он останется здесь, я ручаюсь за это!
— А если придёт отец...
— Чего ты пристал всё с одним и тем же, всё долбишь одно и то же? Что ты хочешь знать, чёрт тебя возьми? Боишься ли ты чего-нибудь, трусишь ли за собственную шкуру? Сидишь тут и ведёшь грязные речи. Я ничего не хочу больше слушать!
Оливеру с трудом удалось вставить слово:
— Я не говорю никаких грязных речей! Я сижу тут, держу в руках твои деньги, два банковских билета...
— Слыхано ли что-нибудь подобное? — прервал его Маттис. — Сидишь тут с невинным видом и говоришь гадости! Деньги? Какое отношение имеют деньги? О! — вдруг вскричал он, как будто только что сообразив, в чём дело. Весь бледный от гнева, он встал, держа на руках ребёнка, и дрожащим голосом проговорил: — Спрячь свои деньги и убирайся!
Оливер, не желая ссориться, тоже встал и, ковыляя, направился к дверям, но он вызвал ещё большее возмущение столяра, сказав на прощанье:
— Хе-хе! Похоже на то, как будто это твой ребёнок. Уж не ты ли его отец?
— Я? И ты говоришь это?
— Я только спрашиваю, — отвечал Оливер. Но было очевидно, что он хотел ещё больше раздразнить Маттиса, потому что он прибавил: — Ведь ты сделал для него кроватку!