Это жестокое, сообразное с тем варварским временем, но справедливое решение, подписанное папским легатом Марино Винчентини, архиепископом Авиньонским, аббатом Сестили и бывшими присяжными при этом замечательном процессе судьями, было во всей точности исполнено над Лангладом, громко вывшим от боли, когда ему разбивали члены. Ужасны были его преступления, но не менее ужасна была и понесенная им за это казнь. Она продолжалась целых десять часов, пока смерть не положила конец его презренной жизни. Он принял эту смерть, отвергнув утешения религии, ибо и подходивших к нему монахов и даже своего духовного отца, аббата Сестили, увещевавшего его покаяться, он послал ко всем чертям, доказав этим, что он никогда не относился к религии серьезно, пользуясь ею только для прикрытия своих преступлений.

-- Кто бы мог это подумать! -- говорил в тот же день после казни своей дочери столяр Альмарик. -- Я считал Дю-бура за очень легкомысленного молодого человека, но мне и во сне не снилось, чтобы он был такой страшный злодей и что он совершил такие ужасные преступления. Теперь я ясно понимаю, почему, когда в великопостную среду утром я разговаривал с ним и случайно упомянул об "эшафоте", он вдруг страшно побледнел. Но до сих пор еще страшно вспомнить, что я так дружески разговаривал с этим шестикратным убийцей, -- прибавил, содрогаясь, честный Альмарик.

-- Утешьтесь, любезный друг, -- сказал Вьендемор, вошедший в эту минуту в комнату и услыхавший последние слова своего хозяина, -- и с другими не лучше. Бог дал вам спасти хотя одну жертву этого злодея, за что я вечно останусь вам благодарным. Забудем о нем: он умер, не искупив свои преступления. Но перст убитого, это немое "Мани -- Факел -- Фарес" [ Искаж. арам. "мене, мене, текел, упарсин" или церковнослав. "мене, текел, фарес" (Дан. 5:25-28) -- текст надписи, начертанной таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара и предвещавшей гибель его царства ] карающего Бога, указал из могилы на убийцу своего и всей его семьи, молчаливо, но красноречиво сказав: "Это он!" и предав его человеческому правосудию.

-- И в самом деле, -- заметил Альмарик, сложив руки, -- вы сказали истину -- во всем этом следует признать Провидение Божие. Мир освободился от человека отверженного, и теперь, любезный Вьендемор, или как вас там зовут, вы можете свободно вздохнуть.

-- Рауль Бонгле, любезный Альмарик!... -- отвечал гость задушевным тоном. -- Вьендемор, то есть воскресший из мертвых, умер, умер навсегда. Но Рауль Бонгле будет жить, если будет угодно Богу и вам, будет жить счастливо, вместе с вашей дочерью, -- прибавил он, подойдя к дочери своего хозяина и протягивая к стыдливо закрасневшейся девушке руку.

-- Эге, друг мой, -- возразил, улыбаясь, Альмарик, -- нельзя же так скоро... и старуха должна подать свой голос.

-- О, мама уже знает об этом, -- стыдливо заметила Августа.

-- Вот как? Так это ты затеяла за моей спиной интриж-жку! -- воскликнул отец притворно сердитым тоном. -- Ах, прибавил он со вздохом, -- кто поверит, как трудно уберечь молодую девушку!

-- Я вот и хочу снять с вас эту заботу, любезный Аль-марик, -- шутливо отвечал Бонгле, -- и думаю, что для меня это не будет так трудно!

-- Ну, по мне пожалуй! -- отвечал, смеясь, столяр, от души пожимая руку своему гостю, -- ведайтесь как знаете с этим дичком.