Глава девятнадцатая

Конец бойни

Наконец мы пришли к дому. Было около часу. Хозяйка заперла меня в комнату и принесла мне поесть. К моему удивлению, я ел с аппетитом. Затем мне дали студенческую пару и повели в дом, где я снова переоделся в обыкновенное платье и где мне обрили бороду. После этого меня отвели в дом одного известного русского писателя.[152] Тот был страшно взволнован при виде меня и, бросившись ко мне на шею, заплакал. Мне дали стакан крепкого вина и очень просили меня остаться у них, но меня преследовала мысль, что в это время народ убивают и я должен умереть с ним. X. убеждал меня лучше пойти немного позднее на митинг интеллигенции, после которого состоится тайное заседание, на котором будет обсуждаться вопрос, каким образом добыть оружие для народа. Я остался и составил следующую прокламацию:[153]

«Родные товарищи-рабочие! Итак, у нас больше нет царя! Неповинная кровь легла между ним и народом. Да здравствует же начало народной борьбы за свободу! Благословляю вас всех. Сегодня же буду я среди вас. Сейчас занят делом».

Тем временем X. писал воззвание ко всему цивилизованному миру.[154]

Затем мы поехали в здание Вольно-Экономического общества, неподалеку от Невского проспекта. Войдя в залу, мы застали там большую возбужденную аудиторию; один за другим на кафедру всходили ораторы и рассказывали о том, что видели сегодня в различных частях города. Услышав о том, что рабочие разбили окно во дворце вел. кн. Сергея Александровича, аудитория неистово захлопала. То же повторилось и при других подобных сообщениях, но я заметил, что никто не говорил о том, что и присутствовавшим следовало выйти на улицу и бороться рядом с рабочими. Когда X. взошел на кафедру, он воскликнул: «У меня с собой письмо от отца Гапона. Разнесся слух, что он убит. Это неправда, он был у меня в доме», и он прочел мою прокламацию.[155] Аудитория начала аплодировать; тогда он немедля с негодованием остановил ее вопросом, время ли рукоплескать, когда на улицах течет кровь; при этом он сказал, что в зале находится делегат от отца Гапона, который желает говорить.

Взойдя на кафедру, я сказал, что теперь время не для речей, а для действий. Рабочие доказали, что они умеют умирать, но, к несчастью, они были безоружны, а без оружия трудно бороться против штыков и револьверов. Теперь ваша очередь помочь им. Когда я сел на место, ко мне подошел почтенный старичок и подал мне револьвер, говоря: «Вот на всякий случай хорошее оружие».

Я думаю, что некоторые из присутствующих догадывались, кто я был, но никто не показал и виду. По окончании митинга некоторые из присутствовавших на нем, в том числе и мой инженер, тайно собрались в соседней комнате. Мы обсуждали вопрос о том, как достать оружие и организовать народное восстание. Пока мы говорили, X. стоял у двери настороже. Внезапно разнесся шепот: «Полиция идет». Один из писателей, бывших на митинге, поспешно подошел ко мне и, взяв меня за руку, быстро вывел меня из дому.[156] Он привел меня к себе домой, где я и написал две прокламации: одну к рабочим, а другую к солдатам.[157] В последней я говорил:

«Солдатам и офицерам, убивающим своих невинных братьев, их жен и детей — мое пастырское проклятье! Солдатам, которые будут помогать народу добиваться свободы — мое благословение! Их солдатскую клятву изменнику царю, приказавшему пролить невинную кровь, разрешаю!»

Свящ. Г. Гапон.