X.
Сирота.
Когда Сильвіо, со слезами въ душѣ, велъ бѣдную Камиллу изъ Колизея въ домъ Марчелло, онъ во всю дорогу не могъ проговорить ни одного слова.
Сильвіо имѣлъ добрѣйшее сердце; онъ зналъ, что общество, снисходительное ко всѣмъ родамъ разврата, подъ однимъ лишь условіемъ соблюденія наружныхъ приличій, неумолимо въ паденію дѣвушки, хотя бы пала она жертвой западни, либо насилія. Онъ зналъ, что, благодаря этому предразсудку, порочность разгуливаетъ съ поднятою головой, а неопытность, предательски обманутая, презирается,-- и въ глубинѣ сердца порицалъ эту вопіющую несправедливость.
Онъ, такъ много любившій свою Камиллу, онъ, нашедшій ее такою несчастливою -- могъ ли онъ не сжалиться надъ ея судьбою?
Онъ велъ ее подъ руку, и она едва осмѣливалась время отъ времени поднимать застѣнчиво-покорные взоры на своего провожатаго. Такимъ образомъ шли они къ отцовскому дому, въ которомъ Сильвіо не бывалъ со времени исчезновенія Камиллы,-- шли молчаливые.
Какое-то мучительное предчувствіе наполняло душу обоихъ, но ночная темнота скрывала на ихъ лицахъ выраженіе тоски, отчаянія, печали, которыя чередовались у насъ въ мысли.
Къ дому Марчелло вела тропинка, уходившая шаговъ на пятьсотъ въ сторону отъ большой дороги. Едва свернули они на нее, лай собаки вдругъ пробудилъ Камиллу отъ летаргіи, и словно снова обратилъ ее къ жизни.
-- Это Фидо! Фидо! воскликнула-было она съ веселостію, которой не знала уже столько мѣсяцевъ, но въ тотъ же мигъ, какъ лучъ памяти озарилъ ея разсудокъ, ей вспомнилось и ея униженіе: она оторвалась отъ руки Сильвіо, вперилась въ него глазами, и замерла, удивленная и неподвижная, словно статуя.
Сильвіо, понявшій все,-- какъ будто онъ читалъ въ ея душѣ, и опасавшійся усиленія помѣшательства, заботливо приблизился къ ней.