-- Умеръ!
Сильвіо присѣлъ на ступеньку порога; онъ не проговорилъ ни слова, но чувствовалъ, что и его, какъ Камиллу, задушатъ слезы...
"Боже праведный", подумалъ онъ: "и ты допускаешь, чтобы, для удовлетворенія причудамъ сластолюбца, столько честныхъ людей гибло и умирало!"...
Онъ провелъ рукой по лицу.
"...Еслибы часъ мщенія не былъ близокъ, еслибы я не надѣялся скоро увидѣть свой ножъ купающимся въ крови чудовищъ,-- кажется, сейчасъ же всадилъ бы его себѣ въ грудь, чтобъ не видать больше ни одного дня униженія и бѣдствій бѣднаго моего отечества!"...
Между тѣмъ, Камилла, подъ освѣжающимъ вѣяніемъ молодаго утра, изнеможенная напряженіемъ ума и тѣла, отъ изумленія и безчувственности, перешла къ сну, успокоительному и подкрѣпляющему. Когда Сильвіо и Марчеллино, подойдя, увидѣли, что она спала, первый прошепталъ:
-- Не станемъ ее будить на новое горе! Будетъ ей еще довольно времени вдоволь наплакаться и настрадаться.
XI.
Убѣжище.
Аттиліо, Сильвіо и Манліо, тотчасъ же по освобожденіи послѣдняго, бросилась въ Кампанью, направляясь прямо кх жилищу стараго Марчелло, занятому теперь Камиллой съ молодымъ Марчеллино. Они шли молчаливо, каждый подъ тяжестью своего раздумья. Манліо радовался свободѣ -- свободѣ какъ бы то ни было, ибо самая смерть предпочтительнѣе мучительнаго заключенія въ папскихъ тюрьмахъ, по подозрѣнію въ политическомъ проступкѣ, и летѣлъ мыслью къ своей Сильвіи и къ своей Клеліи, составлявшимъ весь смыслъ его существованія.