Тут же на террасе и ужинали.

За ужином снова пили шампанское и говорили тосты.

Говорил всё тот же Сильвин.

– Я уже сказал двадцать тостов и, право, не знаю, милостивые государыни и милостивые государи, что ещё сказать, чего ещё можно пожелать счастливому обладателю этого волшебного замка… Я желаю разве, господа, чтобы настало, наконец, время, чтобы в таких же замках жила бы вся Русь.

– Ура, ура! – кричал захмелевший Сапожков. – Уважил… Спасибо тебе! Спасибо: русского человека не забыл! Господа, ещё раз за здоровье высокоталантливого артиста!

Он обнимал за шею Сильвина, и тот, снисходительно мыча, наклонялся к нему и лобызался.

– А теперь, Александр Николаевич, благодетель, ещё что-нибудь расскажи, – приставал к нему Сапожков.

– Кажется, всё уже…

– Ну, всё! Сто лет будешь говорить, – всего не перескажешь…

– Гм… Ты думаешь…