Со мной ѣдетъ -- тоже на время, тоже въ Харбинъ -- очень интересный человѣкъ -- Александръ Ивановить Гучковъ, помощникъ главноуправляющаго "Краснаго Креста" при дѣиствующей арміи и, въ то же время, представитель города Москвы и ея думы.
Рѣшительнымъ рѣзцомъ обрисованное лицо съ печатью вдумчивости, воли, энергіи. Впечатлѣніе человѣка положительнаго -- человѣка не слова, а дѣла. Манера сдержанная, выжидательная, чувствуется привычка изучать и знакомиться прежде, чѣмъ прійти къ тому или другому торопливому выводу. Онъ возвращается изъ нашихъ передовыхъ отрядовъ, видѣлъ много стычекъ, былъ тамъ во вромя тюренченскаго боя.
Онъ подчеркиваетъ въ А. H. Куропаткинѣ ту же черту, которая и мнѣ бросилась въ глаза на смотру,-- это его способность объединять массы, создавать изъ разношерстныхъ элементовъ одно цѣлое.
-- Это особенно подчеркнулось,-- говоритъ Алексаидръ Ивановичъ,-- во времч пребыванія его въ Москвѣ. Сперва онъ заѣхалъ въ военное собраніе и говорилъ тамъ военнымъ, разнымъ тамъ начальникамъ отдѣльныхъ частей. Говорилъ, понимая свою аудиторію, самъ принадлежа къ ней. Вышло все прекрасно,-- объединилъ, вызвалъ большой и искренній энтузіазмъ. Но все это было ещо не удивительно,-- человѣкъ понималъ и чувсгвовалъ свою среду. Но, когда мы послѣ того пріѣхали въ Дворянское Собраніе, это для меня, по-крайней-мѣрѣ, было что-то совершенно не поддающееся никакому учету: передъ нимъ самая разнокалиберная толпа: и военные, и штатскіе, и дворяне, и земцы, и думцы, и прямо публика, дамы, дѣвицы... Я думалъ: что онъ скажетъ здѣсь, въ этой средѣ, гдѣ и у привычныхъ ораторовъ ничего не вышло изъ ихъ рѣчей?.. И сказалъ... такъ сказалъ, что вся эта толпа стала однимъ человѣкомъ, и каждый изъ насъ понималъ и чувствовалъ этого одного человѣка -- понималъ и чувствовалъ и того, который говорилъ съ нимъ, готовый, хоть сейчасъ, итти за нимъ и въ огонь и въ воду и опустошать своя карманы... Однимъ словомъ, получилось то состояніе, когда толпа -- одинъ человѣкъ и притомъ невмѣняемый, совершенно загипнотизированный волей овладѣвшаго этой толпой, связавшаго его... Я не сомнѣваюсь, что, когда командующій, управившись съ организаціей дѣла, выѣдетъ и самъ будетъ руководить, будетъ такой же энтузіазмъ... будетъ полная побѣда, несмотря на всѣ дефекгы.
-- Вы тамъ были, Александръ Ивановичъ? Кто нa васъ больше всѣхъ произвелъ впечатлѣніе?..
-- Я близко видѣлъ отрядъ генерала Мищенко. Мищенко производитъ прекрасное впечатлѣніе. Настоящій дѣловой человѣкъ безъ рисовки и ломаній: "повѣшу" тамъ и такъ далѣе. Онъ всѣхъ проситъ, умаляетъ постоянно свои заслуги, отрицаетъ даже храбрость свою, спитъ на землѣ, о хлѣбѣ и забылъ,-- сухари, какая-то бурда вмѣсто чая съ кислымъ китайскимъ сахаромъ и та же способность въ два-три слова поджечь человѣка на какой угодно подвигъ. Вотъ такая картинка. Сидитъ онъ на камнѣ, рядомъ съ нимъ молодой, только-что возвратившійся изъ какой-то командировки офицерикъ. Что-то объясняетъ по картѣ,-- карта между ними. Все это просто, ясно. "Ну, такъ вотъ, поняли? И поѣзжайте съ Богомъ. Я не сомнѣваюсь, что и это вы прекрасно выполните: я уже писалъ о васъ командующему, представилъ васъ къ чину... Многаго жду еще отъ васъ..." Куда дѣвалась усталость этого офицерика, глаза горятъ, крылья выросли... Эти казаки-буряты -- въ сущности, молодое совсѣмъ еще войско -- души въ немъ не чаютъ. Какъ преданныя животныя, смотрятъ въ глаза и лѣзутъ за нимъ куда угодно.
-- Мало офицеровъ генеральнаго штаба у насъ. У японцевъ всѣ развѣдки, всѣ рекогносцировки дѣлаютъ офицеры генеральнаго штаба. Я не сомнѣваюсь, что статистика этой войны покажетъ громадную убыль у японцевъ офицеровъ генеральнаго штаба. Помимо того, что каждый солдатъ у нихъ имѣеть карту, умѣетъ набросать планъ мѣстнсти, можетъ опредѣлить позицію, словомъ, разсуждаетъ...
-- Скажите, пожалуйста, что значитъ это: японцы не принимаютъ штыкового боя? Боятся?
Нашъ сосѣдъ за столомъ, "мрачный офицеръ", молчавшій до сихъ поръ, угрюмо отвѣтилъ:
-- Еще бы мы имъ на кулачки предложили! И кулачки, и панцырь, и штыки еще въ севастопольской кампаніи потерпѣли крахъ... Пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ-съ! Чего онъ полѣзетъ на штыкъ, когда онъ можетъ, выманивъ, перестрѣлять этихъ лѣзущихъ, какъ куропатокъ: самъ отойдетъ, а тамъ за нимъ гдѣ-то спрятанные и начнутъ разстрѣливать... У нихъ какъ? На одного стоящаго три спрятанныхъ. Гдѣ къ нему ни ткнись,-- вырастаютъ на одного нашего десять, и вездѣ и всегда то же и то же.