-- Далеко?
-- Версты четыре.
Мы трогаемся дальше. Дрезина гулко шумить, проѣзжая большой желѣзный мостъ.
Въ дрезинѣ Степанъ Николаевичъ Шидловскій, я, сзади насъ черный, какъ негръ, офицеръ, четверо солдатъ, вертящихъ дрезину, и старшій.
Пять ружей со штыками сложены на полу дрезины. Въ сумеркахъ дня еще видны кое-гдѣ по сторонамъ на полахъ трудолюбивые китайцы. Идетъ усиленная пропашка и полка рядовъ.
Можетъ-быть, уже завтра потопчуть эти поля вонйска японцевъ, кровью зальютъ они, самъ китаецъ будетъ убитъ, подстрѣленъ, какъ шпіонъ, сигнальщикъ той или другой стороны. Женщины, дѣти, скотъ давно уже отправлены въ горы, и все пусто и тихо, и въ этой насторожившейся тишинѣ уже, какъ сонъ, мелькаютъ эти тоскливыя фигурки былой мирной жизни.
Взошла луна и нѣжно свѣтитъ сквозь легкую мглу на рощи, дома, горы. Запахъ черемухи. Тамъ назади, гдѣ-то далеко-далеко огоньки -- то наши войска на бивуакѣ.
Смотришь на всю эту мирную, красивую картинку прекраснаго луннаго вечера, и душой владѣетъ двойственное чувство: не можешь не отдаваться знакомымъ вліяніямъ красоты и въ то же время сознаёшь всю обманчивость, всю призрачность, все коварство этой обстановки.
Какіе-то всадники точно скачутъ въ разныя стороны и опять возвращаются.
Можетъ-быть, японцы? Теперь уже ясно видно, что это наши. Одни ѣдутъ въ деревню, другіе возвращаются, напоивъ лошадей. Они устали, спѣшиваются около сложенныхъ тюковъ сѣна и хлѣба. Это поѣздъ передъ этимъ развезъ провіанть, оставшійся въ арьергардѣ.