-- Вся команда хорошо дралась?
-- Какъ одинъ человѣкъ. Что дѣлала вольная кавказская дружина! Прямо звѣри, а не люди. Были у насъ два брата осетины -- Гамаевы. Одного при атакѣ убили. Такъ было дѣло. Мы напали на городъ {Названіе не помню, кажется, Анчжу.}, и вдругъ, оказывается, тамъ японцы -- и залпъ. Бодровъ скомандовалъ сейчасъ же спѣшиться, отвести лошадей и залечь. Второй залпъ, и Бодровъ, смертельно раненый, падаетъ, но успѣваетъ передать команду и дальнѣйшія распоряженія. Положеніе наше такое: мы лежимъ всѣ за разными бугорками въ 70--100 саженяхъ отъ города. Чуть кто покажется -- готовъ. Такъ лежать надо до ночи,-- а дѣло началось съ утра,-- иначе, пока будемъ бѣжать назадъ, перебьютъ всѣхъ,-- всегда во время отступленія больше всего потери. Этотъ убитый осетинъ Гамаевъ,-- красавецъ, оба брата красавцы, сильные, молодые,-- залегъ рядомъ съ Линевичемъ. И они указывали другъ другу, гдѣ выглядываеіъ голова японца, корейца. Линевичъ говоритъ Гамаеву: "Я этого, а ты того бей". Гамаевъ не стрѣляетъ. Пригнулся головой и лежитъ. Линевичъ смотритъ, а у него изъ виска кровь, мертвый уже. Вечеромъ по обоюдному соглашенію стали убирать трупы, раненыхъ. Живой Гамаевъ, какъ узналъ, что брата убили, сталъ страшно выть, какъ воютъ собаки. Но это было такъ ужасно, такъ страшно: страшнѣе всякаго сраженія -- этотъ вой въ темнотѣ. Такъ повылъ часа два, взялъ кинжалъ, никакого другого оружія, и исчезъ въ темнотѣ. Никогда не забуду эту ночь: ни зги, только фонарики японскихъ братьевъ милосердія, разыскивающихъ своихъ раненыхъ.
-- Ну, что жъ Гамаевъ?
-- Къ утру возвратился, весь въ крови, спокойный, говоритъ: "Братъ отомщенъ: двѣнадцать умерло за него". Брата похоронилъ отдѣльно отъ общей могилы.
Вечеръ, заря проиграла, тихо и нѣтъ больше вѣтра. Я смотрю и переживаю разсказъ объ отрядѣ Мадритова, и предо мною проносятся воющій, удовлетворенный Гамаевъ, ночь и фонарики китайцевъ. Этихъ китайцевъ, радушныхъ китайцевъ, которыхъ я такъ хорошо знаю, этихъ "бѣлыхъ лебедей", которые теперь уже стойко дерутся. Быстро сгущаются сумерки, и только еще тамъ на западѣ отверстіе въ небѣ, словно изнутри освѣщенное, словно глазъ, открытый, недоумѣвающій, сонный.
XLIV.
Мукденъ, 14-го іюня.
Сегодня утромъ я познакомился съ не менѣе интереснымъ, чѣмъ вчера, человѣкомъ, только-что пріѣхавшимъ изъ Портъ-Артура.
Это -- артиллерійскій офицеръ Павелъ Ивановичъ Македонскій. П. И., собственно, конный артиллеристъ, но теперь причисленъ къ четвертой Восточно-Сибирской артиллерійской бригадѣ, къ батареѣ Романовскаго. Та самая батарея, которая, какъ это уже извѣстно, 2-го или 3-го мая потеряла весь составъ офицеровъ (убитыхъ и раненыхъ, причемъ самъ Романовскій тоже раненъ въ ноги) и изъ 48 нижнихъ чиновъ -- сорокъ.
Тѣмъ не менѣе орудія на лямкахъ были вывезены, и непріятельская батарея при этомъ молчала, т.-е., значитъ, была подбита.