Жизнь и въ нашемъ поѣздѣ, впрочемъ, особая, ни на что обычное не похожая. Наши пять вагоновъ -- всѣ изъ отдѣльныхъ купэ, всѣ соединенные гармониками, съ центромъ -- столовой,-- напоминаютъ гостиницу съ длинными коридороми, съ открытыми дверями во всѣ номера. Что-то общее на всемъ съ безконечнымъ разнообразіемъ въ частностяхъ. Въ одномъ купэ идеть карточная игра. Нѣсколько человѣкъ окружили играющихъ и внимательно слѣдятъ за игрой. Въ другомъ -- молодой офицеръ внимательно выслушиваетъ какой-то горячій разсказъ смущенной барышни. Въ слѣдующемъ одиноко сидить офицеръ и внимательно смотрить на концы своихъ вытянутыхъ ногъ. Толстый капитанъ, несмотря на холодъ, сидить безъ сюртука, съ открытымъ окномъ, и чиститъ револьверъ. А то просто гуляютъ по коридору, остановятся, посмотрять, дальше пойдутъ. Послѣднюю телеграмму принесъ кондукторъ. Э, чортъ, опять все то же, что уже читали! Ну, и провинція: когда къ нимъ новости доходятъ? Пять дней ѣдемъ -- и все тѣ же телеграммы. Ну, вотъ въ Челябинскѣ узнаемъ.
Телеграмму все-таки прочитываютъ.
-- Какъ будто мы не хотимъ оставлять Ляояна?
-- Да, интересно, на что рѣшится командующій.
-- Насъ-то ужъ не станетъ ждатъ, рѣшилъ уже, навѣрное.
-- Неужели останется въ Ляоянѣ?
-- А неужели же уйдетъ?
-- А по-моему, уйти до осени,-- пусть-ка потянется за нами. Лѣтомъ дожди, а послѣ дождей, какъ окажется у насъ войска тысячъ четыреста, ясно станетъ, что и войнѣ конецъ.
-- Кстати, не выпить ли пива?
И мы опять въ столовой.