-- Га?
И онъ опять смѣется.
-- Мой полкъ все время въ бѣгахъ, съ 17-го мая,-- вотъ полтора мѣсяца, а у меня, въ хорошій часъ молвить, четыре убитыхъ и 18 раненыхъ. Все время въ дѣлахъ, и плохихъ не было. 3-го іюня весь день сдерживалъ своимъ полкомъ, пока отступалъ нашъ правый флаитъ.
Разговоръ происходитъ въ коридорѣ вагона у открытаго окна. Сократъ въ сторонѣ почтительно говоритъ:
-- Вѣрно, совершенно вѣрно... Съ открытой храбростью, безъ сноровки, въ этой войнѣ всякій пропадетъ. Необходима сноровка... хитрость... Стрѣляетъ онъ... Шапку на палкѣ нарочно поднимешь, и одна секунда -- три-четыре пули уже прострѣлили шапку... Какъ черногорецъ стрѣляетъ...
-- Ну,-- не соглашается полковникъ.-- Три человѣка въ пятистаъъ шагахъ вдоль цѣпи гуляютъ и всѣ трое цѣлы,-- какая жъ это стрѣльба? Зарядовъ не жалѣютъ. А ужъ солдать, который палитъ и палитъ -- какой солдатъ?
-- Снарядовъ много выпускаетъ, зря выпускаетъ,-- это вѣрно.
-- А вѣрно, такъ что жъ? Мои казаки никакого вниманія на его пули не обращаютъ. Вотъ шрапнель -- этой поклонишься, какъ штукъ сто разорвется надъ головой, а въ каждой 350 пуль, да собственныхъ осколковъ. И все-таки... Вотъ такихъ сто разорвалось 2-го іюня надъ нами, а въ результатѣ -- ерунда...
-- Вѣрно, вѣрно,-- говоритъ раздумчиво Сократъ:-- надо умѣть и дѣло сдѣлать и людей сберечь.
Сократъ задумчиво смотритъ въ окно.