И такъ грязно, такъ грязно... Такъ сѣро, такъ много мухъ, и разваренныхъ и свѣже упавшихъ, и на потолкѣ, и въ воздухѣ, и на столахъ, и на спинахъ, и на лицахъ, и надъ всѣмъ этимъ, какъ нѣкое божество, за пустымь прилавкомъ полулежить толстый, въ черномъ, громадный владѣлецъ этого буфета и съ презрѣніемъ отчаянія смотритъ на всѣхъ этихъ, жадно поглощающихъ его отвратительную пищу.
Охотинковъ же поглощать числа нѣтъ. Даже подобія мѣста всѣ заняты, и все простравство, гдѣ можно стоять, тоже занято ожидающими очереди. И ждутъ во нѣскольку часовъ люди тихіе, безъ протекціи.
Протекція -- жандармскій офицеръ. Онъ же протежируетъ и относительно хлѣба. Другое дѣло вагонъ иностранцевъ. Онъ на привилегированномъ положеніи. Такса на него не наложена, кормятъ хорошо, прежде кормили и чисто. Теперь чистота соблюдается только въ той половинѣ, гдѣ ѣдятъ иностранцы. Это святая-святыхъ, куда русскихъ не пускаютъ, хотя бы тамъ ни одного иностранца и не было въ данное время. Правило, строго соблюдающееся, какъ въ отношеніи офицеровъ, такъ и генераловъ.
Русское отдѣленіе всегда биткомъ набито. Здѣсь также нужна протекція, но особенная. Нужно знакомство съ содержателемъ буфета и дружба съ лакеями, ссобенно съ Алексѣемъ.
Вся эта публика -- восточные люди, и, какъ поется въ "Барбъ-бле" ("Синяя Борода"):
-- Il faut savoir son caractère.
-- Милый Алексѣй,-- вина.
-- Если есть, дамъ.
И Алексѣй строго смотрить въ глаза.
Если въ глазахъ покорность и съ точки зрѣнія Алексѣя есть "поди сюда", вино скоро будетъ подано, а если Алексѣй не удовлетворенъ, то придется подождать.