Это тѣ, которые и шампанскаго не пьютъ и въ карты не играють.
Какъ оборачиваются и пьющіе и играющіе, я не знаю, но фактъ несомнѣнный, что недостатка и въ нихъ и въ деньгахъ съ внѣшней стороны, по крайней мѣрѣ, не замѣчается.
Много помогаетъ этой внѣшней сторонѣ постоянный приливъ и отливъ офицерства. Пріѣдеть съ позиціи офицеръ. Прикопилъ, можеть-быть, немного, а развлеченій никакихъ, только и остается выпить да съѣсть или попытать счастья въ банкъ. Времени мало, день, два, три: надо торопиться ѣхать опять на позицію, гдѣ ждутъ пули, шрапнели, и кто знаетъ, придется ли еще когда-нибудь ѣсть, пить и играть. Здѣсь, конечно, ужъ совершенно особое настроеніе, особая психологія, съ которой надо считаться.
Другое настроеніе и другое отношеніе тѣхъ, которымъ приходится имѣть дѣло со всѣми этими людьми, когда они уже выброшены съ поля битвы и раненые и безсильные сдаются имъ на руки.
Я говорю о госпиталяхъ "Краснаго Креста" и всевозможныхъ общинахъ.
Тамъ непрерывная напряженнѣйшая работа -- все время. И чѣмъ больше развивается война, чѣмъ больше ея жертвъ, тѣмъ тяжелѣе и тѣмъ напряженнѣе становится эта работа. Гдѣ конецъ ея? Нѣтъ, не видно конца. Какъ работаютъ? Ахъ, никакими словами не передашь этого. Можетъ-быть, всѣ эти сестры и братья, доктора въ своей повседневной. жизни были такими же, какъ и всѣ, и мелкими и пошлыми даже, но что дѣлаетъ съ людьми, какъ мѣняетъ ихъ благородный трудъ, истинная цѣль! Казалось бы, при этомъ нечеловѣческомъ, изо дня въ день непрерывномъ трудѣ должны упасть силы, ослабнуть нервная система, появиться раздраженіе. И вы наблюдаете какъ разъ обратное: люди становятся мягче, добрѣе, и, кажется, нѣтъ конца ихъ терпѣнію, кротости, любви. А съ какой завистью смотритъ въ эти глаза, познавшіе и глубину горя человѣческаго и свою силу въ служеніи этому горю, полюбившихъ это горе. Конечно, горячее слово, порывъ благодарности несчастнаго раненаго, котораго нашли, разыскали среди темной ночи, въ углу товарнаго вагона, сутки лежавшаго тамъ, накормили его, обмыли, смѣнили перевязки. Вникните въ положеніе этого страдальца, съ угнетеннымъ чувствомъ брошеннаго, никому больше ненужнаго въ темномъ вагонѣ, когда въ крышу его барабанитъ холодный, мелкій дождь, и представьте себѣ затѣмъ съ шумомъ отворяющуюся дверь, появляющійся изъ мрака и дождя свѣтъ, наклоненную къ больному сестру. Заботливо, ласково она разспрашиваетъ его, выслушиваетъ, кормитъ, и вотъ приходятъ доктора. Больной видитъ вниманіе, ласку не за страхъ, не по службѣ. Видитъ людей, такихъ же близкихъ, какъ тѣ за тридевять земель его кровные родные, гадающіе о судьбѣ своего кормильца. При такихъ условіяхъ, конечно, повышенная чувствительность, и уже съ сѣдиной резервный рыдаетъ, какъ ребенокъ, и только шепчетъ:
-- Сестрица... сестрица...
Сегодня уѣзжаютъ послѣднія общины: московская, воронежская, курская, голландская.
И когда онѣ уже уложились, на вокзалѣ подходитъ ко мнѣ какой-то отставной офицеръ, Худой, изможденный, старый.
-- Помогите мнѣ, пожалуйста. Только-что узнали, здѣсь стоитъ цѣлый поѣздъ съ больными, которые сутки уже не ѣли и три дня уже безъ перевязки.