Уже совсѣмъ стемнѣло, а пушки все ухали, и яркими громадными звѣздами рвущихся шрапнелей освѣщался сумракъ горизонта. Шелихе отъ Шахе -- въ восьми верстахъ. Привезли первыхъ раненыхъ -- 80 человѣкъ; большинство -- изъ Псковскаго полка. Остальные -- казаки, одинъ артиллеристъ и четыре японца.
Часамъ къ девяти пальба окончилась, и мы отправились въ бараки къ раненымъ. Вечеръ холодный, и, вѣроятно, къ утру будеть и морозить. Непріятный хододь начинающейся зимы, когда еще тѣло не привыкло и холодъ сильнѣе чувствуется: холодъ какъ-то проникаетъ подъ платье, трогаеть тѣло и вызываетъ тяжелую дрожь.
Въ баракѣ изъ досокъ, съ большими щелями, лежать на нарахъ и раненые и больные. На четырехъ кроватяхъ лежатъ японскіе солдаты. Двѣ лампы слабо освѣщаютъ баракъ, и кажется, что въ немъ еще холоднѣе, чѣмъ на воздухѣ.
-- Холодно?
-- Бѣда! -- отвѣчаетъ одинъ раненый.
-- Что за бѣда,-- замѣчаетъ офицеръ:-- не холоднѣе, чѣмъ въ палаткахъ.
-- Такъ точно: не холоднѣе. Только тамъ полчаса поспишь,-- больше не уснешь, дрогнешь до самой души,-- и давай бѣгать да руками размахивать,-- кровь, значить, разогрѣвать свою,-- опять на полчаса хватитъ. А тутъ куда побѣжишь съ раненой ногой, а то и въ грудь, животь... Тутъ ужъ только лежи да скули отъ холода, какъ щегки. Не примите за обиду мои рѣчи, къ слову пришлось,-- обиды нѣтъ никакой,-- гдѣ и терпѣть, какъ не на войнѣ. Самое худое перетерпѣли: отступленіе, а теперь шутя.
-- Наступать лучше?
-- Охъ, Ты, Господи, ну какъ же можно сравнить?
Головы раненыхъ оживленно поднимаются; на лицахъ -- радость и возбужденіе.