Но ничего не можетъ быть страшнѣе и ужаснѣе, когда никакого лица не видно. Какой-то офицеръ неподвижно, какъ мумія, лежитъ, и все лицо его и глаза забинтованы. Только ротъ и ноздри видны. Плотно-плотно забинтовано и зашито. На бинтахъ сверху синимъ карандашомъ написано столько, что исписана вся голова.
-- Ахъ, Боже мой,-- говорить французъ,-- но такой адъ возможенъ только у васъ, у азіатовъ. По нѣскольку разъ въ сутки позиція переходитъ изъ рукъ въ руки и все съ тѣмъ же безумнымъ ожесточеніемъ, съ той же ненасытностью и осатанѣлостью. Я наблюдалъ, я видѣлъ, какъ въ полномъ изнеможеніи падали наконецъ обѣ стороны и лежали такъ, ожидая прилива силъ и соображая, какъ и куда, вскочивъ, опять ринуться другъ на друга. Вѣдь десятыя сутки походъ и седьмыя -- сраженіе днемъ и ночью. Никогда исторія еще не знала такого генеральнаго сраженія. Это только азіатамъ и доступно. Нашъ нервный европеецъ давно бы съ ума сошелъ, и только теперъ я вижу, насколько и вы, русскіе, еще азіаты.
И всѣ пріѣзжающіе съ позицій удостовѣряютъ, что проснувшаяся энергія въ нашихъ войскахъ все крѣпнетъ и крѣпнетъ. Закаляются, и только здѣсь, въ этомъ огневомъ горнилѣ постигаешь до осязаемости смыслъ этого "закаляются".
-- Нѣтъ отступленія!
И, когда доносятъ, что какая-нибудь позиція взята, въ отвѣть неумолимое:
-- Обратно взять какою бы то ни было цѣной! 30, 60, 100 тысячъ потерять, но договориться наконецъ!
-- Нѣтъ снарядовъ.
-- Будутъ! А у японцевъ, если нѣтъ, то больше и не будетъ.
Два нашихъ полка, о которыхъ я писалъ, окружили японцы, снаряды у нихъ вышли, а новые нельзя было подать,-- и они бросали камни, дрались штыками, прикладами.
Страшныя раны и почти всегда смертельныя: удары прикладами въ голову и въ лицо. Лицо исчезаетъ въ вздутой безформенной массѣ.