Тоненькая, стройная, она постоянно смеётся, и смех её и она вся тоже напоминают птицу. Рассмеётся и смотрит, точно спрашивает. Вся огонь, непосредственность. Маленький мальчик двух месяцев: не насмотрится и на него – тормошит и требует, чтобы и окружающие радовались её молодой радости. Я знаю, чем приобрёл её симпатию. Вчера вечером, когда я приехал, она сперва даже не взглянула на меня, занятая своим сыном. Когда поднялся вопрос о том, где меня устроить на ночь, мой возница, выбрав их спальню, уже стал было распоряжаться и приказал, чтоб она с сыном убиралась. Сара – её имя – недружелюбно, испуганно озиралась и, покорная, уже стала было забирать нужные ей вещи, но я наотрез отказался, узнав в чём дело. Молодой, робкий муж её (по-видимому он тайно торгует водкой) в длинном сюртуке, блондин, с вьющимися волосами и бородкой, прижав руки к груди, сказал, поддакивая моему вознице:
– Ну, что ж, уйдём – это ничего.
Сара, стоя спиной, внимательно слушала и, когда я окончательно упёрся, она сразу повеселела, подарила меня сверкнувшим взглядом и мы стали друзьями. Она расспрашивала меня о том, что делается на свете, какие города есть, какие театры, и глаза её горели, как бриллианты, она весело смеялась своим гортанным «кар» и смотрела мне в глаза…
Я решаюсь потерять день и доехать с хохлом. Лошади поданы. Равнодушная толпа смотрит на нас с хохлом выжидательно, с одинаковым недоверием и ко мне, и к хохлу.
– Наложит тоби в шею пан, щоб не морочив, старый дурню, – вдогонку посылает нам его супруга.
Но старый дурень уже сидит рядом со мной на хохлацком возу, запряжённом парой маленьких коней, так как сегодня экипаж Владека в починке. Старый дурень чувствует себя удобно и в безопасности от своей половины и с затаённым удовольствием щурится на синеющий лес. Его половина отлично понимает его состояние и сердится ещё больше. Но уже мы не слышим, что она нам кричит. Не слышу я и Сары, её «кар», но её взгляд ещё в моей душе, зажигающий и весёлый.
Целый ряд немецких поселений. Я выматываю из своего хохла всякие сведения. Старый пан этого имения, мимо усадьбы которого с старым садом мы едем, живёт в своём доме и никаким хозяйством не занимается.
Только и заботы у него, что сад. Землю отдаёт чиншевикам за третий сноп. Есть какой у него навоз – бери, остальной доставай, где хочешь. Лес частью расчищают немцы, остальной в порядке, и доступу в него ни конному, ни пешему нет.
– Богатый?
– Как же не богатый. Сколько земли на одну душу. Один он, как перст, старый, лет шестидесяти уж.