– Полноте, какой там вред и кто мешается? Сами мы во всё мешаемся и лезем туда, где нас не спрашивают.
– Но, позвольте, вы не хотите признавать фактов. В настоящее время положение таково, что любой заграничный листок одним намёком на восточный вопрос может колебать нашу биржу. Кому надо, тот и играет на этой слабой нашей струнке.
– Вот, вот, вот! Вольно же вам создавать себе слабую струнку! Откажитесь от неё – никто и не будет играть. Ясно, кажется.
– Но, ведь, так и от отца с матерью отказаться придётся.
– Зачем же такая крайность?
– Константинополь, – упрямо стоял на своём Синицын, – нам необходим: иметь Чёрное море отпертым – это значит иметь двор без ворот, Константинополь – это ворота в Чёрное море, которое, в силу географического положения, нам необходимо, а раз оно необходимо, необходимы и ворота. Это сознаём и мы, русские, и вся Европа. Упрекать нас за это в жадности нет основания, как нельзя человека с большим ростом упрекать за то, что он не может улечься в детской кровати. В материальном отношении невозможность обладать Константинополем стоила и будет стоить нам страшных жертв, – сверх тех вековых, кровью и деньгами, какие русский народ уже принёс для достижения своей цели. Да и в нравственном, наконец, отношении мы не можем же отказаться от заветной цели наших предков, не можем под страхом быть заклеймёнными нашими потомками именем жалких и недостойных трусов.
Присяжный поверенный откинулся на спинку кресла и долго беззвучно хохотал.
– Сорок лет тому назад, – сказал Синицын, – всякий русский так думал, а теперь это смешно.
– Сорок лет тому назад это было понятно, а теперь это смешно, – ответил присяжный поверенный.
– Русскими перестали быть, европейцами сделались? – язвительно спросил Синицын. – А по-моему лет через 15 все опять так станут думать, как думали 40 лет назад.