– Врёшь, подлец, говори правду! От меня никуда не уйдёшь! Говори правду: кто подбросил?
– Никого не видал, никого. Видит Бог, никого. Лопни мои глазыньки…
– Хорошо, голубчик, найдём на тебя расправу.
Караульщик вытирал кровь, выступавшую из носа.
– Как ты меня расшибил, – говорил он спокойным голосом, как будто не его били. – Вовсе задаром. Нешто против Бога я волен? Неужели грех такой приму на душу?
Я ушёл от него.
Спасения не было, амбары горели снизу, куда забраться было немыслимо. Хлеб, конечно, не мог сгореть, как материал, почти не горящий, но, пропитавшись гарью, делался никуда негодным, даже свиньи такой хлеб не ели. Толпа в моих глазах держала себя так, как пойманная: она апатично и лениво делала своё дело.
Иван Васильевич шепнул, проходя мимо меня:
– Не троньте их, как бы греха не случилось.
Я только теперь сознал опасность своего положения. Один с своей семьёй, ночью, вдали от всякой помощи, среди этих людей, пошедших, очевидно, напролом…