– Ну, покорно благодарим.
Наступило молчание. Мужикам, видимо, не охота была уходить.
Я сидел на ступеньках и благодушно смотрел на качающихся. Синицын с верху террасы с любопытством следил за мной и мужиками.
– Вот я баю, – начал опять Исаев, – николи у нас не было, чтобы в полусапожках да сарафанах гуляли девки. А сейчас? – праздник придёт, – как в большом селе, песни, пляски, семячки грызут, кафтанья, сарафаны. Всё ты нас жалеешь.
– Ты гляди, – заговорил горячо Пётр Беляков, – ребятишки в саду, как к себе пришли – ни страха, ни робости, словно к отцу с матерью… Бывало, помню, мы маленькими были. И-и! Не то что в сад – через мост чтобы нога не переступала. А, храни Бог, в сад залезешь, так из ружья, как в собаку, просом всыпят. Лазай потом на карачках целый месяц.
– Трудно было, батюшка мой, – заговорил Елесин, – чуть что не так, марш на конюшню!
– Ругатель был; иначе, бывало, как: «такой, сякой ты сын» – и не скажет человеку.
Я вспомнил, что Синицын слушает, и поспешил переменить разговор.
– Ну, что ж, и за молотьбу скоро приниматься пора.
– Пора, батюшка, пора.