– Что ж, старики, – начинает в таких случаях Чичков, – чего ж тут ещё дожидаться? Ничего, видно, не поделаешь – хитёр, собака, ловко придумал. Чужие разберут, а сами где сеять станем?
Идти надо.
Богатеи энергично поддерживали Чичкова, а за ними, почёсываясь, плелись и остальные князевцы.
А вечером у «собаки» шла выпивка, и Беляков в десятый раз, захлёбываясь от восторга, рассказывал богатеям, как он ловко всё проделал. Князевцы и сами понимали, как их Беляков оплёл, да ничего не поделаешь. Пробовали ему пригрозить поджогом, он и против этого нашёл сноровку. Высмотрел в деревне центральное место и стал торговать его у хозяина, Алексея Ваганова. Ваганов хотя и плохонькой был мужичонко, а насиженным местом дорожил и заломил такую цену, что Беляков только свистнул и ушёл, сказав на прощанье:
– И подешевле отдашь.
И, действительно, отдал. Через неделю нагрянул обыск, и у Ваганова нашли барский котёл, вмазанный в печь. Ваганов и не запирался, что он выломал, но указал, что и другие не лучше его: почитай, у всякого барское добро есть – сам Беляков и спит, и ест, и пьёт из барского. Кончилось, однако, тем, что других не тронули, а Ваганова в Сибирь сослали. Осталась Устинья с четырьмя детишками, пришла зима, а с ней голод и холод, отдала вдова свою усадьбу, а за это ей избу перенесли на край села, да ещё дали 10 рублей. Так поселился Беляков в центре села.
– Жги его, собаку, коли себя не жаль! – толковали князевцы.
– Ах, собака, собака, и ничем его не доймёшь!
– В овраге где-нибудь ночью прикончить.
– Станет он тебе по оврагам ночью ездить. Ему что за неволя?