Мало-помалу и другие стали склоняться к мысли о необходимости начать пахать.
– Видно, ладно уж, – обратился ко мне Исаев.
– Ну, спасибо, – сказал я, – только уж, старики, не взыщите, я настаивать стану.
– Неужели обманем? – обиделся Пётр. – Коли дали согласие, так уж, знамо, станем пахать.
Я дал им на ведро водки и пошёл с Синицыным домой.
– Вот вы как с ними, – раздумчиво говорил Синицын. – Что ж, дай Бог! Вы больше приспособлены к духу времени, вам и книги в руки. Вот как-то мне Господь поможет с своими делами. Хочу ехать в город, денег под вторую закладную искать.
– Охота вам, Дмитрий Иванович, мучить себя, – сказал я. – Вы сами сознаёте, что не приспособлены к духу времени, надо соответственно и действовать. На вашем месте я бы посадил надёжного приказчика в имение, а сам бы совсем уехал. Ну, хоть к нам переезжайте; устроим мы вас во флигеле, отлично заживёте, будете заниматься своим любимым предметом – историей, отдохнёте себе. Денег я для уплаты процентов вам дам, – незачем и в город ездить и закладывать.
– Я вас иначе не называю, как своим духовным братом, и верю, что всегда найду в вас поддержку, но…
Кончилось тем, что Синицын наотрез отказался от моего предложения и чем свет уехал в город.
Дворов 15 из 44, вопреки уговору, не выехало на другой день пахать. Оставшиеся были отчаянная публика: бедные, беспечные, обленившиеся, для которых все мои нововведения были всегда тяжёлою бесцельною обузой. Нельзя было не согласиться с ними в том отношении, что труд их, в сравнении с другими, почти не достигал цели: от плохой лошадёнки, плохой снасти, самого плохого, ленивого и беспечного получалась и работа плохая, а вследствие этого и урожай значительно хуже других.