-- Может, так,-- раздумчиво сказал купец,-- вот, мол, хуже людей хочу быть, а ночью и замаливает.
-- Этак, батюшка, этак,-- ласково, горячо поддакнул Григорий.
-- Опять же бороду, усы стрижет,-- долбил своим громким деревянным голосом сват.-- А то попа ругать учнет: "Ты, слышь, к попу не ходи за поминками, он рубль возьмет, а на мазарки и днем не пойдет, а я ночью помяну, а грош возьму и тот подожду".
-- Так ведь и правда,-- совсем тихо, нерешительно сказал Григорий.
-- Правда-то правда,-- согласился и сват.
-- Нет, видно, не нам судить его,-- вздохнул Григорий.-- Вот какое дело стряслось у меня в третьем году: изгадилась хозяйка моя,-- сначала не в себе стала непутное молоть. То человек как человек была, а тут и пойдет: плакать, плакать, рвать волосы на себе, и сама на себя такой поклеп взведет, что хоть полицию зови. Иссохли мы оба с ней. Куда уж я ее ни возил: и к знахарю и к святителю -- нет помочи. Вот этак же раз Ильюша стук в оконце: "Григорий, а Григорий, что я тебе скажу?" Я высунулся к нему, баю: "А что, Ильюша?" -- "Отдай ты, Григорий, что у тебя есть в избе, людям". Только и сказал и ушел. "Слышь,-- говорю я хозяйке,-- что Ильюша толкует: все, что в избе, отдать людям". Подумали, не дай бог пожар, все так же пропадет, что будет. Скричали народ, что только было в избе -- все наголо. Хотел я хомут было назад в клеть снести: только починить внес было его в избу, подумал-подумал: нет, уж, видно, все, так всё... Всё растаскали, будто метлой подмели, одежу, хомут, утварь всю, скамьи, столы: только вот что рамы да стены и остались...
-- А из клети? -- спросил купец.
-- Нет, нет, что в избе только. И вот, скажи ты, унесли всё и хворь унесли. С той самой поры как рукой сняло с бабы и ровно и хвори никакой не бывало.
В это время юродивый опять показался. Григорий понизил голос.
-- Все в бане так и живет... А теперь уж постарше стал -- трудно стало. "Григорий, а Григорий, строй-ты мне, брат, избу,-- старик я стал". И рад бы выстроить, да с каких достатков выстроишь-то...