Горя. Тогда так часам к шести приходите, и мы вместе пойдем.
Алексей. А далече?
Горя. На Галерной гавани.
Алексей. Порядочно!
Горя. Что за порядочно? Ну, можно, если устанете, и на конке.
Алексей. Устану, Горечка, наперед знаю. В походах я завсегда уставал, слабенький ведь я. Так, бывало, устанешь, что ляжешь и лежишь, хоть и знаешь, что сзади идут хунхузы и прирезывают отсталых... Пусть режут, нет сил, подвалит под груди, дыханье перехватит, и уж ни о чем не думаешь... (Вздыхает.)
Горя нетерпеливо слушает.
Ох, тяжело было, миленький Горечка. И сами-то видите, в чем душа только держится, а тут еще сумка, да ружье, да амуниция, да запас сухарей, пуда три всего... Как терпеть? И бросаешь все, что только можно: и шинель, и белье, и сухари... И плетешься, по два дня не евши. А как стали из-под Сайтадзы отступать, тут и ружье бросили: "На тебе, дескать, Куропаткин, ружье, а солдата нет у тебя больше". И не я один. Как от Мукдена погнали нас, и не стало больше солдат у Куропаткина, только ружья и остались.
Горя (нетерпеливо, протягивая руку). Так, значит, в четверг, Алексей?
Алексей (пожимая руку). Слушаюсь, Горечка.