В очарованном видении проносились в жгучей фантазии Антония действия сцены. Музыка, игра, неземной голос Ревекки уносили его в потоке чудных звуков в далёкий прошлый мир, в некогда живое мучительное мгновение Варфоломеевской ночи.
Казалось ему, что это он был с ней в этот страшный канун неотразимо надвигавшейся ночи, с жгучей тревогой слушая эту больную музыку больного народа, больного чувства, то бурно, грозно рвущегося наружу, то сладко немеющего в больной мелодии танца цыганок.
Но когда в четвёртом действии бессильная в цепях человеческих оков заметалась Валентина, и в смертельной тоске театр замер, осыпанный страстным каскадом серебряных непередаваемых звуков страданий, в грудь Антония, охваченную огнём личных ощущений, проникли тонкие крючья этих страданий и рвали мучительно и сладко его сердце.
Не было больше смысла в жизни без Ревекки: можно было ещё жить, пока она была далека. Но мысль, что она здесь, в одном городе с ним, и нет её около него, что другие окружали её, другие заботились о ней, другим дарила она свои слова, улыбку, ласку, – жгла, рвала его сердце и тянула к ней с тою силою чувства, пред которою и сама смерть была бы ничтожным доказательством этого поглотившего весь его мир чувства.
Жажда свидания и страх этого свидания мучили Антония, и всё кончилось тем, что он решился написать ей. Но всевозможные опасения сковали его чувство, и письмо вышло сдержанное, короткое и ничего не передало из того, что с ним происходило.
Мучительный ответ не замедлил.
«Разговор на кладбище никогда не сотрётся в моём сердце: я осталась та же и останусь навсегда. И моя, и людская воля бессильны здесь. Если вас утешит это, то узнайте, что вы причина того, что я стала артисткой: без деда и вас скучно и пусто было, и, спасаясь тогда от вас, чтоб забываться, я решила заняться своим голосом. Я в своей песне, вы в своём искусстве – забудем о том, что невозможно. Высшее счастье в жизни – право уважать себя, и увы! нет той жизни, при которой мы могли бы сблизиться без нарушения этого права. Прощайте! Прошу и приказываю вам, и говорю: при малейшей попытке сблизиться со мной, я брошу всё и навсегда скроюсь».
Антоний не умел брать, – он умел только страстно желать, страдать и чувствовать себя бессильным ребёнком перед препятствиями. Оскорблённый, страдающий, с задатками наследственной ипохондрии, он резко прекратил своё общение со всеми и заперся в своей мастерской. Он даже не мог ходить в театр. Смотреть без всяких прав на ту, которая безраздельно владела всей его жизнью, было для него источником всё новых и непосильных мучений. Были и другие страдания. Ревниво боготворя Ревекку, он видел её, окружённую жадной до наслаждений толпой театра, которой и дарила она это неземное наслаждение. Взамен, от толпы она получала презрительную кличку «жидовка». Это унизительное чувство за толпу страстный Антоний переживал до потери самообладания.
IV
Ревекка узнала, что Антоний заболел, и решила приехать к нему. Она не боялась за себя и своё решение.