И поэтому я обратился за деньгами к Чеботаеву.
Правда, он не раз намекал и даже прямо говорил мне, что основное его правило денег никому взаймы не давать, так как это-де всегда портит личные отношения. Но, во-первых, в течение нашей десятилетней дружбы, которую мы торжественно с ним на днях отпраздновали, я никогда не обращался к нему за деньгами, а во-вторых, и теперь обращался не для себя.
Отношения мои с Чеботаевым к этому времени уже значительно охладились.
Причин было много.
Прежде всего он не сочувствовал прекращению моей железнодорожной деятельности.
К моей постановке вопроса о необходимости постройки у нас сети второстепенных дешевых железных дорог по крайней мере в двести тысяч верст он относился крайне скептически и угрюмо говорил:
-- Вы один это говорите. Если бы она действительно нужна была, то что же, вы один, что ли, это сознаете? Все остальные дураки?
Тем менее сочувствовал он обостренной резкой постановке с моей стороны этого вопроса,-- постановке, вследствие которой мне пришлось выйти в отставку.
-- Александр Македонский,-- острил он, угрюмо фыркая, -- был великий человек, но стулья-то, стулья из-за чего же ломать?! [Неточная цитата из комедии Н. В. Гоголя "Ревизор" (1836), действие I, явление I.]
Так же мало сочувствовал Чеботаев моим новым колебаниям,-- не взяться ли снова за хозяйство, -- и сухо бросал: