"Не верят, подлецы,-- мучительно думал он,-- считают, что в кусты спрячусь... Хоть бы скорее уж нападение, что ли, было..."
И, как бы в ответ ему, новый голос заговорил:
-- А хоть и будет нападение: можешь ты себе представить, как это все случится. Вот, может, ты умен, а у меня в голове совсем не сидит, как это будет. Ну, стоит, скажем, часовой, подчасок подальше от него; таращат глаза: зги не видно, таращи, пожалуй. Ты в одну сторону глядишь, а он с другой ужом по траве,-- вырос сразу, ткнул в глотку ножом, а другой подчаска... А мы спим... Вдруг бац-бара-бац! Ладно еще, если одним постом дело обойдется, а то ведь сперва и в казарму препожаловать могут. Со сна, да впотьмах -- как курчат и передушат...
-- Опять пушки: когда палить в них? Скажем, хоть со стороны камышей зайдут. Пока не высунешься вплоть, что увидишь, в кого станешь палить? А высунешься, тогда не то что из пушек, из ружей -- и то как бы успеть.
Новый голос подхватил:
-- И ограда проволочная, и звонки не помогут: япошка проклятый, он насквозь знает, лучше нашего, где что тут налажено у нас, знает он доподлинно и сколько нас, и какие у нас головы, и чем набиты...
-- Чем набиты, -- соломой набиты: до последнего человека как есть деревня,-- баран да овца и опять с конца. А спросить не у кого... Так и пропадешь ни за грош.
Чернышев не вытерпел и порывисто встал.
-- Не любишь, -- раздался удовлетворенный иронический голос и смех многих.
Чернышев надел шапку и вышел по ступенькам из барака. Постоял перед входом и стал подниматься на насыпь.