Мозг усиленно и безалаберно работал, мысли перескакивали с одной фамилии к другой.
Наконец, вспомнил и чуть не подпрыгнул от радости:
-- Любарская!..
Сразу стало радостно на душе, исчезли все страхи и сомнения, и рука уверенно потянулась к звонку.
Дворник долго не появлялся. Пришлось звонить несколько раз, пока под аркой ворот не вырисовалась темная фигура с набросанным на плечи тулупом. Борька затаил дыхание, ожидая каких-нибудь вопросов, а полусонный дворник гремел ключом и затвором... Наконец, пропустил беспрепятственно, и Борька быстро шмыгнул в темноту двора.
К несчастью, Борька не помнил подъезда, в котором жила Авдотья Семеновна... А в большом флигеле, перед которым стоял юноша, было четыре подъезда, совершенно одинаковых, с узкими, кривыми каменными лестницами. Борька помнил только, что Любарские жили во втором этаже, но номера квартиры не знал. Пришлось идти наугад, что Борька и сделал, войдя в первый же подъезд слева. На площадке второго этажа, узенькой и квадратной, как табуретка, Борька ощупью добрался до одной из квартирных дверей и стукнул в нее согнутым пальцем.
Ответа не было. Снова постучал. Опять ничего.
Было до жуткости тихо и темно кругом, будто на дне глубокого колодца. Неясно вырисовывалось окно на лестнице, за которым была мокрая ночь, а здесь было теплее, и у Борьки родилась уже мысль не разыскивать дальше Авдотью Семеновну, а, опустившись прямо на каменную площадку, забиться куда-нибудь в угол, свернуться калачиком и заснуть. И, просто для очистки совести, юноша постучал еще раз, немного сильнее.
За дверью раздался шорох, топот босых ног и женский заспанный голос, показавшийся Борьке знакомым. Но еще не уверенный, что за дверью именно Авдотья Семеновна, Борька, запинаясь, спросил:
-- Госпожа Любарская... здесь живет?