Он волновался, и Владимир понял, что сделал ошибку, заведя этот разговор... И со смущенным взглядом подошел к Болотову.
-- Да вы, дядя, не сердитесь... Это же простой философский спор! А вы уж и взволновались! Простите: больше никогда не буду!
Он протянул руку, которую Степан Васильевич, улыбаясь, пожал.
-- Да я не сержусь! Но мне всегда больно, когда отрицают религию... Поверь, друг мой: я и постарше тебя, и больше тебя в жизни видел... И вот что я скажу тебе: какая бы религия ни была... какие бы дурные стороны она ни имела -- тот народ, в котором она живет, не пропадет никогда!.. А вот когда исчезнет религия... когда потеряет народ своего Бога -- пусть это будет даже идол, -- грош этому народу цена и он исчезнет с лица земли! Это уже не раз доказывала история!
-- Да я, право же, ничего... -- оправдывался все еще смущенный Владимир.
-- Бросим! Вот что: я пойду к себе... А если наши будут спрашивать, скажи, что я уже сплю!
Он пошел, не спеша, по лестнице наверх и скрылся там, за дверью, а Владимир прошел в глубину библиотечной и стал рыться в одном из книжных шкафов.
II.
Минут через десять в библиотечную вошли Назаров и Дубовская. Они не заметили студента.
Дубовская, высокая, красивая женщина с гордым лицом аристократки сцены, великолепно одетая, вся в бриллиантах, весело над чем-то смеялась. За ней семенил ножками Александр Петрович, видимо рассерженный.