Иногда, а это бывало только в скверную погоду, когда у женщин заработка не предвиделось -- вся компания шла на квартиру к Юзьке, и сидели там до рассвета, за полдюжиной пива, распевая студенческие песни под гитару. Играл обыкновенно Анатолий -- он и на рояле играл великолепно, а остальные пели безголосо, но с настроением.
После "вечеринки" гости укладывались "по способности", кто на диване, кто на полу...
И так летело время... Чередовались дни. Катилось колесо утренних и вечерних часов. Сменялись времена года.
II.
Наступила весна. Сошел снег с московских бульваров; пробилась из грязи травка; набухли почки деревьев.
Однажды, компания собралась рано. На следующий день был праздник, и не хотелось молодежи сидеть в душных каморках. Излюбленным местом друзей были скамейки против кофейни, -- их обыкновенно они и занимали.
Раньше всех пришел Мастиф, в полинявшей фуражке и тужурке с заплатанными локтями. Он, по обыкновению, мало смущался своим костюмом и наоборот: когда видел проходящего мимо, элегантно одетого студента -- выставлял свой заплатанный локоть, и говорил громко, на весь бульвар, соседу:
-- Бедность, брат, -- не порок!.. А вот богатство, это, брат, большое свинство!
Пришли Студницкий и Анатолий. Пришли женщины: Нюрка, Юзька, Розалия Францевна и Аннушка. И только Провушки недоставало.
Телеграфист спросил Аннушку: