-- А что тебе Рудзевич: нянька, что ли?
-- Не нянька, но он взял с меня слово на нелегальных сходках не участвовать. Выйди я один -- он начал бы допытываться: куда?.. зачем? Врать я не умею, и пришлось бы сказать.
-- Смотри: не влопайся в какую-нибудь историю!
-- Не влопаюсь! Ведь это почти в лесу. Там полицию -- кричи -- не докричишься.
Студенты расстались: Филатов пошел по Тверскому бульвару, а Иконников свернул в переулок. И только теперь, по дороге в церковь, он понемногу начал взвешивать происшедшее и ужаснулся. Так неужели умерла эта девушка? Не может быть! Почему? Ведь это был пустяк, обыкновенная шалость. Разве нужно было искупать ее смертью!
В конце переулка он увидел на пригорке церковь, а перед ней -- белый катафалк с четырьмя лошадьми в попонах. Когда же подошел к паперти, -- на ступеньках ее сидело человек шесть, одетых в белые, не первой свежести, ливреи, в таких же цилиндрах. Они о чем-то спорили и переругивались. Иконников прошел мимо них с отвращением: до того отталкивающие лица были у всех шестерых. У самого входа была прислонена к стене белая гробовая крышка, такая маленькая, что можно было подумать, что хоронят подростка.
Литургия уже окончилась, и в церкви почти не было народа. И только вдали, у главного амвона, где стоял гроб, толпилась кучка провожающих покойницу.
Иконников подошел к гробу и заглянул... Да, это была она... та милая, веселая девушка, которую он в ясный солнечный день перенес через улицу! И та же улыбка, которую он видел тогда около своего лица, казалось, застыла сейчас на ее маленьком, восковом лице.
И лежала она, глубоко уйдя головой в подушку, с бумажным венчиком на челе, усыпанная живыми цветами... Лежала, не подозревая, что около нее стоит тот, кто волею непонятного рока встретился на ее жизненном пути, -- встретился неведомый, непрошеный и привел ее к ранней могиле.
Иконников отошел от гроба и начал рассматривать провожающих. Впереди стоял небольшого роста, пожилой, полный человек с большой лысиной. Одет он был, как одевается большинство людей среднего достатка: в темную пиджачную пару, и на жилете носил толстую золотую цепь с брелоками. Полное лицо его было печально, он поминутно вздыхал, нервно щипал небольшую козлиную бородку и размашисто крестился. Иногда он бросал взгляды на покойницу. И тогда нос его краснел, и глаза делались влажными...