В этом вопросе было столько отчаянной горечи, столько тоски, столько чего-то такого, что Тёма вдруг почувствовал себя как бы оторванным от прежнего Тёмы, любящего, нежного, и его охватило жгучее, непреодолимое желание во что бы то ни стало, сейчас же, сию секунду снова быть прежним мягким, любящим Тёмой. Он стремглав бросился к матери, схватил ее руки, крепко сжал своими и голосом, доходящим до рева, стал просить:
- Мама, непременно прости меня! Я буду прежний, но забудь все! Ради бога, забудь!
- Все, все забыла, все простила, - проговорила испуганная мать.
- Мама, голубка, не плачь, - ревел Тёма, дрожа, как в лихорадке.
- Пей молоко, пей молоко! - твердила растерянно, испуганно мать, не замечая, как слезы лились у нее по щекам.
- Мама, не бойся ничего! Ничего не бойся! Я пью, я уже три стакана выпил. Мама, это пустяки, вот, смотри, все головки остались в стакане. Я знаю, сколько их было... Я знаю... Раз, два, три...
Тёма судорожно считал головки, хотя перед ним была одна сплошная, сгустившаяся масса, тянувшаяся со дна стакана к его краям...
- Четырнадцать! Все! Больше не было, - я ничего не выпил... Я еще один стакан выпью молока.
- Боже мой, скорей за доктором!
- Мама, не надо!