В письме Зины, теперешней уже матери Натальи, было обращение и к брату.
"Тема, - писала сестра, - сутки состоят из дня и ночи, - вечно бодрствовать одному нельзя. Жизнь - это море, и, пока мы в жизни, каждый капитан на своем корабле. Весь успех зависит от надежного помощника. Переищи весь мир, и лучше Дели не найдешь. Возьми ее себе, благословляю тебя и предсказываю тебе великое счастье с ней".
Карташев, раздвоенный, подавленный, в душе завидовал смелому Зининому выходу из жизни. Приглашенье ее жениться на Аделаиде Борисовне еще болезненней подчеркнуло его душевный разлад. Теперь, когда и он, с целой стаей разных обирателей, потянется в хвосте армии, чтобы служить только мамоне, контраст между выбором Зины и его становился еще ярче и оскорбительнее.
О женитьбе в первый раз было сказано открыто, и, насторожившись, все ждали, как отзовется Карташев на призыв сестры.
- Я никогда, если бы даже она согласилась, - заговорил угрюмо и взволнованно Карташев, - не женюсь на Аделаиде Борисовне. Свои советы Зина могла бы оставить при себе. Если бы когда-нибудь я и вздумал жениться, я не спросил бы ничьего совета, ничьего согласия, ничьего разрешения. Женюсь, на ком захочу…
Голос Карташева был раздраженный, вызывающий, хотя он и не смотрел на мать.
- И, вероятнее всего, женюсь на кухарке, - с детским упрямством и упавшим тоном закончил Карташев и посмотрел на мать.
На мать смотрели и Маня, и Аня, и Сережа.
Вместо сцены, которой ожидал Карташев, мать, стоявшая у перил террасы, сделала ему церемонный реверанс и ответила:
- А я вперед благословляю. И если ты хотел меня удивить, то - напрасный труд, жизнь уже столько удивляла меня, что уж теперь трудно удивить меня чем бы то ни было.