- Это верно, что я всегда каркаю, - согласился Петров.
Марья Андреевна вытерла слезы и горячо заговорила:
- Он всегда видит только одни ужасы: в этом отношении жить с ним - каторга. Если солнце светит, он думает о дожде; если какая-нибудь радость - он ищет отрицательной стороны и до тех пор не успокоится, пока не сведет на нет всю эту радость. Я его называю гробокопатель.
- Э-хе-хе, - вздохнул Петр Матвеевич, - прожила бы ты с мое, посмотрел бы я, как тебя бы жизнь вышколила…
- Жила и не меньше твоего перевидела.
- За братниным плечом не совсем-то это то… Мой-то приемный отец был биндюжник. Моя родная мать хотела было меня со скалы в море бросить, а тут и подвернись этот самый биндюжник. Детей с женой у него не было, он и усыновил. Так вот по какой круче я пошел царапаться. В двенадцать лет и отец и мать приемные умерли, и я уж совсем один остался. Кончил и гимназию и техническое училище и пережил то, чего ни один золоторотец не переживет. Ел требушину черную, как сапог, и вонючую, как…
- Да брось…
- Брось так брось. Но только, как увидишь с этой стороны жизнь, то уж перестанешь и в бога, и в людей, и во все радостное верить… А уж сверкнет и жизнь радостью, так уж потом так отомстит, что будь она проклята и радость.
Марья Андреевна, слушавшая было с тоской и даже ужасом, рассмеялась и, показывая рукой на мужа, сказала:
- Вот сокровище!