Борисов, впрочем, предупреждал Карташева, что Мастицкий злой и ревнивый работник, поэтому слова его не очень огорчили Карташева.
И действительно, чрез несколько дней уже Карташев был завален работой выше головы, и, при всем нежелании, Мастицкий должен был, как за невозможностью вообще справиться с такой массой дела, так и за болезнью своею, уступить Карташеву много дела.
Хуже всего донимали Мастицкого ужасная дунайская лихорадка и глаза. Эти глаза - сперва один, потом другой - гноились, и Мастицкий начинал уже плохо видеть. Ему грозила слепота, если он не уедет серьезно лечиться в такие места, где имеются доктора-специалисты. Но он упорно, несмотря на настойчивые советы и местного доктора, и товарищей из управления, не хотел ехать в отпуск.
Когда Карташев пробовал заговорить о том же, Мастицкий, желтый, худой, страшный, в темных очках, приходил в настоящее бешенство и кричал на него:
- Зарубите себе на носу, что я не уеду и вам дела не передам, потому что вы с ним не справитесь! Хорошенько зарубите и бросьте интриговать!
- Как я интригую, Пшемыслав Фаддеевич?
- Знаю я - как и, поверьте, отлично понимаю, откуда ветер дует. И считаю это недостойным, гадким интриганством, на какое способны только русские.
- Я думаю, что вы признаете за мной право требовать удовлетворения, - отвечал Карташев, - и я требую от вас, чтобы вы сказали, в чем заключается мое интриганство?
- В чем? Письма пишете в управление, доносы строчите!
- Я ни одного еще письма никому, Пшемыслав Фаддеевич, не написал.