«Надо откровенно признаться, – созрело в голове Карташева решение, когда он садился в кресло перед профессором. – Как удобно сидеть… Эх, лучше бы уж стоять, как в гимназии: знаешь, по крайней мере, что начальство – и конец, не стыдно хоть бы было…»
Карташев тихо, мягко начал объяснять профессору, как это вышло, что он не успел прочесть последних трех листов. Он старался придать своему голосу тот испуганный тон, которым привык говорить в гимназии.
– Зачем же вы время отняли? – грубо, с раздражением перебил его профессор.
Карташев подумал напряженно и начал врать.
– Я надеялся, что восстановлю в памяти вопрос по слушанным лекциям.
– Если бы вы хоть раз слышали, вам не составило бы труда ответить… вы надеялись… но я-то здесь при чем?! Теперь вы будете обдумывать новый вопрос, ваш товарищ тоже, а я буду сидеть сложа руки?
«Так он, вероятно, в халате, старая брюзга, брюзжит на экономку за плохо выглаженную манишку», – подумал Карташев и, вдруг переменив тон, ответил:
– Все остальное я могу сразу отвечать.
Профессор совсем огорчился: что-то закипало в его душе; он точно хотел или встать, чтобы уйти, или крикнуть всем этим Карташевым, которые нагло лезут, неподготовленные, неразвитые, изолгавшиеся и изовравшиеся, – что они унижают университет, что alma mater не полицейское управление, где выдают паспорта на жительство. Но профессор только стиснул зубы и несколько мгновений в упор смотрел на Карташева…
– Изучая право, – с подавленным бешенством заговорил он, – вы отказываетесь от определения этого права; могу ли я признать ваше знание удовлетворительным?