Карташев опять горячо расцеловался с матерью и дядей.
– Молодец, молодец, в наш род пошел… это хорватовская черта: не удалось в университете – в институт.
У Наташи глаза точно еще больше стали: черные, большие, задумчивые; немного похудела, и кожа точно прозрачная, матовая; черные густые волосы еще ярче оттеняют красивый, строгий овал лица. Ходит за Тёмой; когда говорит он – подожмется и слушает внимательно, серьезно.
– Что с Горенко? Давно ты видел ее? Отчего она писать перестала?
Карташев рассказал о Горенко, об Иванове и Моисеенко и сообщил о том, что держал себя в стороне. Мать перекрестилась.
– Да ведь это и ни с чем не сообразно бы было, – сказал дядя, – если бы человек с такими способностями, как ты, вдруг на детский разум перешел.
Карташеву стало неловко от этих похвал, и он озабоченно произнес:
– Увлекаются, конечно… Дети…
– Преступные дети, – с ударением, строго заметила Аглаида Васильевна, – сами гибнут и семьи свои губят.
– Отчего же у тебя переписка с Горенко прекратилась? – спросил Карташев Наташу.