Карташев открыл окно, и свежесть осеннего вечера с каким-то ароматным настоем лета ворвалась в комнату. Карташев лег на низкую, мягкую, красиво застланную кровать и, закрыв глаза, забылся в сладкой истоме.
Нигде, ни в каком уголке его сердца не было фальши, напряжения, сомнения ни в отношении Рахили, ни в отношении всей этой оригинальной обстановки.
Он, может быть, и догадывался, что тут не обошлось без Неручева, но какое ему дело? Все шло само собой, и все было так прекрасно, как никогда не было с ним с тех пор, как он на земле.
Рахиль подала самовар, подала булку, еще что-то принесла, еще раз поцеловалась и, шепнув: «Приду нарядная» – скрылась.
В комнату вошел Семен, мотнув утвердительно головой по направлению коридора, и проговорил:
– Хороша!.. Черт, а не девка… – Он оглянулся. – И убранство какое… Деньги б были – уберешь как захочешь, – покорно прибавил он со вздохом. – Выпить охота, – сказал Семен уже другим тоном.
Карташев быстро вынул трехрублевую бумажку и сунул ему в руку.
– Ну, покорно благодарим… Бывало, в холостых наш барин были, и перепадало же нашему брату, – подмигнул Семен. – А теперь: «Зиночка да Зиночка», – а уж этого самого и нет…
Он кивнул пренебрежительно головой, потоптался и вышел.
Фамильярный тон Семена тяжело резал непривычный слух Карташева, но опять вошла Рахиль, счастливая, сияющая; она бросила лукавый взгляд на него и стала рыться в комоде.