– Тёма, как тебе не грех, – за что ты издеваешься надо мной? – обиделся он.
Голос дяди задел Карташева и вызвал доброе чувство.
– Бог с вами, я и не думаю издеваться над вами… – ответил он смущенно.
– Издеваешься… надо мной, над матерью, издеваешься над всеми святыми…
– Дядя, голубчик, я не знал, что вы все уже святые… И не думаю издеваться.
– Издеваешься! Потому что ты эгоист, о себе только думаешь и не хочешь подумать, каково-то там отзываются все твои штуки… Ведь та-то, которая тебя на свой позор на свет родила, любит тебя не так, как ты ее; для тебя шутки, ты о ней и не думаешь, а я потерял голову; я оставил ее в кровати уже; кроме тебя, пять душ у нее, и никто не на своей дороге… Зина развелась с мужем… Грех, грех, Тёма!
Карташев сидел облокотившись и молчал.
– Я думаю, что для всех было бы лучше поскорее избавиться от такого, как я…
– Ты думаешь? Если бы ты немножко больше любил тех, кто живет тобой, ты думал бы иначе… Я приезжаю к тебе за две тысячи верст, и ты не находишь ничего лучшего, как издеваться надо мной… Я старик… Показываешь, как ты водку пить научился…
Дядя дрожал, голос его дрожал, руки дрожали. Карташев встретился с его глазами и сказал: