К концу зимы все тридцать тысяч пудов обусловленного с Юшковым хлеба были мною ему доставлены и сложены в бунты на берегу Сока. Караван предполагался к отправлению в конце мая. Поручив Юшкову нагрузку, я всецело отдался своим весенним делам. А дела было много.
Весна, как говорили мужики, была не радостная, не дружная. Всё холода стояли, снег таял медленно, земля освобождалась постепенно. Днем еще пригревало, а по ночам стояли морозы. Земля трескалась, а с нею рвались нежные корни озимей. С каждым днем озимь все больше и больше пропадала. Мужики качали головой и приписывали это редкому посеву.
— А у соседей?
— Все не так, как у нас, — все почаще. Ошибил ты нас, без хлеба будем.
Пришел и сев ярового. От сильных осенних дождей земля заклекла, и благодаря холодам козлец (сорная трава) высыпал, как сеяный.
— Не надо было пахать с осени, — угрюмо толковали мужики. — Чем козлец теперь выведешь?
— Перепаши, — отвечал я.
— Этак и станем по пяти раз. пахать да хлеба не получать, а кормиться чём будем?
— А как я пашу!
— Тебе можно, тебя сила берет, а нам нельзя. Нет уж, что бог даст, а уж так посеем.