Рабочие остановились через дом. В большой темной комнате лежал Филипп. Я наклонился.
— Филипп!
На меня, на мгновение, сверкнули мутные с желтыми белками глаза Филиппа. Какая страшная до неузнаваемости перемена. Только зубы белые и еще ярче скалятся на осунувшемся почерневшем лице.
— Филипп, что у тебя?
— Го-ло-ва… — едва-едва говорит.
— В больницу надо, Филипп, — говорю я тихо, ласково, охваченный бесконечной жалостью к бедной жертве.
— До-мой…
И слезы брызнули из его глаз.
— Батюшка, заставь богу молиться… Ба-а… го-о-о-ой!..
Началась та ужасная рвота, про которую говорят, что точно сердце вырывает извнутри.