— Ну, вы там: жать! — крикнул кто-то. — Кончать, что ль!

— Айда!

Молодой парень Никанор, тонкий, с черными глазами, с петушиным пером в шапке, пожав барышне руку, делился впечатлениями с окружавшими парнями.

— Сахарная… — Он сделал сладкую мину.

— Ишь, дьявол, куда лезет… Тебе бы вот ее?

— Взял бы! Эх!

И Никанор ловко и весело пустился вприсядку.

— Жать, жать! — валила толпа. — Бабы, песни!

Склонив набок голову, во главе пестрой ленты сарафанов уже заходила в рожь и запевала Авдотья своим звонким до визга голосом хоровую песню.

Поют песни жнецы, солнце садится. Задумалась старая барыня, и внучка задумалась. Сидят обе у той же скирды и смотрят: бабушка в землю и грызет своим беззубым ртом соломинку, а внучка — на заходящее солнце, на толпы жнецов, на ту избушку, что стоит там далеко над обрывом реки. Туда бы, в эту хижину, в эту мирную идиллию, с книгой в руках забыться от житейской прозы. Забыться и жить, довольствуясь самой скромной долей мыслящего человека.