Гривой зовется удобное для пашни место. Бросит гриву один — другой сядет; будет тогда не Власова грива, а Гришина. И Власова и Гришина — а все та же вольная, неделеная, далекая сибирская сторона.
Тут дорога наша повернула, и поехали мы прямо на летнюю избушку Егора Ивановича.
— Вот это самое его место, куда он, Егор Иванович, убегает, когда что с ним неблагополучно, — говорит мне Яков Платонович. — Он и сейчас тут — с вечера еще убег; вчера хозяйку свою-таки бил… Эх — и женщина хорошая… Стой-ка, надо посмотреть, чего он тут делает.
Яков Платонович пошел к избушке, а я остался. Смотрю, кричит Яков Платонович. Я к нему — что такое? Добежал, да так и замер на пороге: висит на веревке в углу Егор Иванович, глаза разошлись и смотрят, точно еще не смекнули, что это он задумал… А сам синий, вздулся, напыжился. Посмотрели-посмотрели мы с Яковом Платоновичем: холодный, закоченел уж, — и поехали назад в деревню народ звать.
Едем, и говорит Яков Платонович:
— С чего запил? С чего погубил себя? И человек был хороший, и жена первая баба, и богатство, и земли и лесу вдоволь: как бы не жить, кажись, человеку? А на вот тебе!..